Бог хотел, чтобы это важнейшее действие — сближение с Божеством и познание добра и зла — совершилось не из-за банального голода, а из пылкой любви к знанию, из огромного желания стать ближе к Богу и познать истинное благо. По сути, Он подвергает Еву и Адама испытанию: рискнут ли они жизнью ради познания добра и зла. «И это по принципу греха во имя Неба, греха ради благой цели. И такова была истинная воля Господа», — пишет автор «Мешех Хохма».
«Грех во имя Неба» («авера лишма») — это особое понятие, которое лишь считанные разы встречается в Талмуде. Мудрецы проводят четкое различие между «заповедью, совершенной через грех» (которая порочна, и о которой Маймонид писал, что она не засчитывается за заповедь) и «грехом во имя Неба». В первом случае путь к исполнению заповеди лежит через совершение проступка — например, украсть мацу, чтобы съесть ее на Песах. При «грехе во имя Неба» сам проступок совершается ради Небес, и в определенных ситуациях можно сказать, что от человека в данный момент именно этого и ждут. Таков был, к примеру, подвиг Иаили, убившей Сисару.
Автор «Мешех Хохма» утверждает, что вкушение плода от древа познания было своего рода грехом во имя Неба. Истинное, сокровенное желание Бога заключалось в том, чтобы они вкусили от древа. Это было богоугодное нарушение. И как говорит рав Нахман бар Ицхак в Талмуде: «Велик грех, совершенный во имя Неба, более нежели заповедь, совершенная не во имя Неба» (Трактат Назир, 23б). Согласно этому глубокому толкованию Меира-Симхи, великий миф о вкушении от дерева познания затрагивает парадоксальную духовную суть праведных проступков, именно она лежит в основании человеческой истории.
Миха-Йосеф Бердичевский считал огромным заблуждением веру в существование абсолютного зла — зла, которое порочно в самой своей основе и абсолютно во всех проявлениях. Даже такое страшное зло, как пролитие крови, порой становится неизбежностью и превращается в благое дело. Бердичевский цитировал приведенные выше слова рава Нахмана из Талмуда о величии греха во имя Неба и писал:
