Это щемящее начало. Поэт просит: «Прислушайтесь ко мне, умоляю, услышьте то, что я собираюсь сказать». Он намекает нам, что слушание — активный процесс. Оно требует чего-то большего, чем просто физическое присутствие и улавливание звуковых волн. Шимшон Рафаэль Гирш писал: «Слово le-ha’azin („внимать“) не тождественно слову li-shmo’a („слышать“). Le-ha’azin означает приклонить ухо: внимающий обращается к говорящему, чтобы впитать его речь; слушать же можно и против собственной воли». Внимать — это всегда сознательный выбор.
Пол Мендес-Флор написал статью под названием The Poetics of Listening («Поэтика слушания»), которая, на мой взгляд, затрагивает глубинную разницу между пассивным «слушать» и активным «внимать». Мендес-Флор сначала обращается к трем уровням слушания по Ролану Барту. Первый уровень называется «настороженностью» (alerting) и связан с распознаванием звуковых сигналов окружающей среды — например, знакомых шагов супруга или детей, либо же шума, вызванного грабителем или камнем, брошенным в окно. Это, пожалуй, «слушай, земля». Второй уровень называется «расшифровкой» (deciphering): здесь я не просто распознаю звук, но и прикасаюсь к его смыслу. Я интерпретирую звуковые паттерны — скажем, угадываю в мяуканье своего кота настойчивый призыв дать еды. Я декодирую этот сигнал. Здесь уже постепенно начинается «внимай, небо». Третий, высший уровень — это «понимание» (understanding), достигаемое через приостановку суждений. Это восприятие голоса, звучащего между сказанными словами. Это и есть окончательное «внимай, небо».
Этой интересной концепции Мендес-Флор противопоставляет идею диалога Мартина Бубера. Если у Барта я слушаю, чтобы расшифровать скрытый смысл в голосе другого, то у Бубера слышать — это не значит узнавать что-то о другом. Слушать означает утверждать присутствие. В этом акте я признаю тебя и твою инаковость. Впрочем, признать тебя — значит осознавать, что сам когнитивный инструментарий, с помощью которого я пытаюсь тебя понять, принадлежит мне. Он — своего рода призма. Я постигаю тебя через свои прежние понятия, знания и образы, а потому неизбежно мешаю сам себе услышать тебя таким, каков ты есть на самом деле. Усилие меня как слушателя должно быть направлено именно на то, чтобы нейтрализовать интуитивные интерпретации, через которые я тебя воспринимаю.
И у Барта, и у Бубера я приостанавливаю свою оценочность, но у Бубера я пытаюсь полностью исключить вмешательство собственного внутреннего мира в процесс восприятия. Я осознаю, что слушать — не гарантирует понимать, я могу лишь присутствовать. Хваленое эмпатическое слушание, напротив, бросает сопереживающего слушателя в мир говорящего, из-за чего глубинная уникальность чужого опыта рискует просто исчезнуть. Диалогический слушатель очищает процесс от личных интерпретаций и эмпатической проекции. Бубер (в трактовке Мендеса-Флора) предлагает идею диалогической оболочки или диалогического вмещения: слушать голос другого, не истолковывая его, и позволить ему звучать рядом с собственной историей. Разумеется, я не перечеркиваю себя и свой опыт, но и не позволяю им мешать мне внимать твоей истории. Я разделяю твое переживание с твоей точки зрения, не отказываясь при этом от своей. Я могу сблизить их, но не должен смешивать.
