Здравствуйте. Меня зовут Лев Ганкин, и это уже восьмой выпуск подкаста «Кумкум. ЦАХАЛ», посвященного Армии обороны Израиля — и всему, что с ней связано. Как водится, мы не говорим в нем про стратегию боевых действий, про подробности конкретных военных операций и прочие вещи такого рода — израильская армия интересует нас прежде всего как уникальный общественный институт, с которым так или иначе сталкиваются в стране практически все. Большинство граждан Израиля взаимодействуют с ней напрямую — как минимум, проходя срочную службу, а зачастую еще и оставаясь по ее завершении в резерве: слово «милуим» наверняка знакомо многим из тех, кто сейчас слушает этот выпуск. Но даже те, кто не служил и не служит, постоянно ощущают присутствие ЦАХАЛ в гражданской жизни — и мы уже подробно говорили, к примеру, о том, как армия влияет на израильскую политику, на израильскую музыку и на ходовой разговорный иврит.
Впрочем, этот эпизод будет всё же прежде всего касаться именно тех, кто проходил военную службу — или делает это прямо сейчас. И он — на, как мне кажется, очень важную, даже не побоюсь этого слова: наболевшую тему. Несомненно, ЦАХАЛ — во многих отношениях необычная армия. Хорошо известно, что в Израиле высоко ценят жизнь каждого солдата — здесь немыслимо, к примеру, то, что на бытовом языке моей страны исхода называется «мясным штурмом». Тем не менее, это всё-таки армия — закрытое сообщество, куда нет доступа посторонним. А занимается она всё-таки войной — на которой любой солдат в любое мгновение может убить другого человека или погибнуть сам.
Это — по определению травмирующий опыт. Кто-то переносит службу, в том числе в боевых войсках, лучше, кто-то — хуже, но назвать ситуацию войны нормальной и тем более психологически благоприятной вряд ли у кого-то повернётся язык. Для психики многих людей участие в боевых действиях не проходит бесследно — и это, конечно, характерно вовсе не только для израильтян. Однако нас сегодня будет интересовать именно то, как с травмой, с ПТСР (то есть, посттравматическим стрессовым расстройством) и с другими состояниями, вызываемыми тяжелым армейским опытом, работают в Израиле: в системах ЦАХАЛ и Министерства обороны.
Возможно, это слово должно было впервые прозвучать еще в нашем выпуске про язык — как пример совершенно рядового армейского термина, который при этом, на первый взгляд, забавно звучит для русского уха. Но там мы о нем как-то не вспомнили, а вот сегодня без него точно не обойтись. Речь про слово «кабан», которое в контексте ЦАХАЛ означает вовсе не дикую свинью, а офицера душевного здоровья — «кцин бриют ха-нефеш». Да-да, как и многие другие израильские армейские термины, «кабан» — это аббревиатура.
Шанс столкнуться с кабанами есть практически на любом этапе военной службы — буквально начиная с момента призыва. Хотя в этот момент консультация этот специалиста прописывается еще не всем, а лишь избранным — в отличие от некоторых более поздних стадий. Об этом — в комментарии нашего постоянного спикера, военного эксперта Давида Гендельмана.
ДГ: «Кабан не является частью первой цепочки, если всё нормально. Он с ним не сталкивается, если только в ходе обычного интервью интервьюерша считает, что… есть у них, разумеется, список признаков, по которым она может поставить птичку и сказать: «Такого-то надо направить к кабану, мне кажется, что это требует вмешательства», тогда его направят. В обычную цепочку это не входит. <…> потом, когда он проходит отбор в те или иные подразделения – разведку и прочее, там уже кабан есть, потому что они уже смотрят, подходит ли нам такой человек психологически и так далее»
Важно сразу сказать: кабан — не психиатр. Он никого не лечит — уж точно не медикаментозно — и не ставит медицинских диагнозов. В отличие от еще одного гостя этого выпуска подкаста — доктора Макса Фриста из Иерусалима. Макс — в прошлом солдат бригады Гивати, дослужившийся до звания капитана, а сегодня — профессиональный врач-психиатр, который именно в этом качестве проходит резервную службу: он сотрудник подразделения «цальтак», или «цевет ли-тгувот крав», занимающегося оказанием психологической и психиатрической помощи солдатам ЦАХАЛ. Вот, что он говорит про «кабанов», которые занимаются первичной оценкой призывников после цав-ришон.
МФ: «Обычно это социальные работники или психологи — психиатров вы среди них не встретите. Их задача — поговорить с призывником, изучить, есть ли у него какая-то проблематичная история, принимает ли он постоянно какие-то препараты… Потому что среди призывников есть люди с абсолютно разным бэкграундом. У кого-то была депрессия в 14 лет. Кто-то принимал наркотики. Если есть тревожные звоночки, то кабаны отправят призывника на психиатрическое освидетельствование или попросят принести бумаги от лечащего врача — и уже затем всё это проанализирует консилиум. Это не моя работа, но в бакуме есть специалисты, которые как раз удостоверяются, что призывники психиатрически готовы к службе, и если да, то в чем они нуждаются и как именно их лучше использовать».
Тем не менее, хоть кабан, работающий в лишкат ха-гиюс — то есть, грубо говоря, в военкомате, занимающимся оформлением призывников, — и не ставит диагнозов, он, тем не менее, уполномочен присвоить будущему срочнику ту или иную профессиональную оценку.
ДГ: «Он может оценить психологический профиль и поставить ему так называемый «индекс трудности адаптации». Он идёт от 0 до 60, у кого 0 – у того никаких проблем нет. У кого 20 – легкие проблемы есть, но не требует никаких особых изменений порядка службы. У кого есть 40, кому выставили такой индекс, значит, его нельзя направлять в боевые войска, и он не может быть офицером. У кого 41, 42, 43 – ровно то же самое, но он должен 1, 2 или 3 дня в неделю быть дома. Кому ставят 60 – значит, у него освобождение от службы, то есть, формально, формальный параграф называется «не подходит к армии».
Разумеется, уже на этом этапе «кабанам» приходится иметь дело с множеством очень не похожих друг на друга кейсов. Люди не помещаются в рамки, хотя любая армия, включая и израильскую, по определению стремится их к этому привести. У них разные жизненные истории, разные модели поведения, а также — принципиально разные цели и мотивы. Чтобы достичь желаемого, они могут, к примеру, привирать — или, по крайней мере, не говорить всей правды...
МФ: «Если человек с детства с трудом приспосабливается к изменению обстановки, если ему было трудно менять школы, если он бывал в депрессии или ему трудно подстраиваться, то в армии он будет чувствовать то же самое. И если он утаил это на собеседовании, то скорее всего ему будет плохо. В какой-то момент он попадает ко мне и признаётся — да, у меня это было и раньше, но я не стал говорить, потому что хотел попасть в боевые. После этого мне приходится его вывести из боевых — с большим сожалением, ведь в противном случае человеку могли предложить отличную позицию, подходящую его возможностям. Короче, лучшее, что вы можете сделать на интервью, — это отвечать честно, потому что поверьте, вы не хотите, чтобы армия дала вам роль, которая вам не подходит».
Наверное, это что-то говорит про ЦАХАЛ, что первый пример вранья на собеседовании у кабана в этом выпуске, который привел доктор Фрист — а я, честное слово, не тянул его за язык, — касается не попыток «откосить» по «психической» статье, а наоборот: сокрытия информации о психологических особенностях с тем, чтобы армия вдруг не отцепила тебя от престижных боевых войск. Это что, правда распространенная история?
МФ: «Я сам был такой — и пожалел об этом. Я скрыл, что у меня плоскостопие и еще немного деформирован палец на левой ноге. Ну, я атлет, всю жизнь занимался спортом — кам он, что я буду жаловаться на плоскостопие?! Так что я заклеил пластырем палец и сказал на обследовании, что просто поранился. И мне поставили профиль 97. В общем, я отслужил от звонка до звонка, но физически было трудно, я реально страдал — и это сказалось в том числе на моем ментальном состоянии, потому что я все время испытывал боль. Если бы я просто честно обо всем рассказал, наверняка мне бы по крайней мере подобрали подходящую обувь!».
Но, разумеется, бывают и обратные случаи, верно? Те, которые, честно признаюсь, были у меня на уме, когда я задавал свой вопрос — про призывников, имитирующих психические заболевания, чтобы их признали негодными к военной службе?
МФ: «Да, в больнице, где я работаю, я встречаю людей, которые имитируют психоз просто для того, чтобы их госпитализировали — и дальше у них будет отметка в личном деле, что они попали в стационар по психиатрической статье. Это бывает довольно часто, и это, конечно, досадно — просто дурацкая потеря времени и денег. Наша задача как психиатров — в том числе именно в этом: идентифицировать симулянтов».
ДГ: «Есть целые легенды о том, как кто-то пришел к кабану и начал показывать ему там на столе всякие представления спичечных коробков, как он им командует и прочее, или кто-то стоит на голове. Ну, короче, закосить у психиатра, чтобы получить освобождение от армии – это, в принципе, тоже распространенное явление в странах, где армия призывная. В Советском Союзе это было, возможно, в России — ну, сейчас, с их проблемами там неизвестно, кто из них больше псих. Ну, короче, везде, где есть призывная армия, есть какой-то процент людей, которые пытаются закосить под психа. В Израиле это, разумеется, тоже существует».
И что с этим делать?
ДГ: «Задача таких офицеров душевного здоровья определить – он косит, и можно его взять, и там он перевоспитается. Либо он реально не подходит — это не значит, что он в медицинском смысле псих, а действительно есть такие люди. В конце концов, реально не все подходят для армии. Надо соблюсти этот баланс, кроме прочего, потому что можно проглядеть в другую сторону. Допустим, решим: «да не, он просто прикидывается», возьмём его в армию, а там он в результате не выдержит и покончит жизнь самоубийством. И что тогда будет делать этот кабан?»
МФ: «Вообще, как психиатр, я не хочу заставлять служить кого-то, кто служить не хочет. Моя работа заключается не в этом. Моя работа — определить, есть ли у человека психиатрическая проблема и нуждается ли он в помощи. Я пытаюсь помогать людям. Правда, ситуация немного усложняется, когда я пытаюсь одновременно помогать еще и армии».
Собственно, именно тут — главная развилка, на которой оказываются люди, занимающиеся психологической помощью солдатам ЦАХАЛ. С одной стороны, есть интерес военнослужащих — иногда легитимный, иногда не очень. С другой — нужды армии, то есть, структуры, к которой приписаны кабаны, которая дает им работу и платит зарплату. Найти между ними компромисс зачастую довольно сложно — и это касается не только призывной комиссии, но и непосредственно армейских будней. Которые бывают, прямо скажем, — не сахар, и особенно это касается новых репатриантов.
МФ: «Я приехал в Израиль в 18 лет из США, из Нью-Йорка. Прилетел — и сразу пошел в армию, вообще не понимая, как устроена система. Оглядываясь назад, я могу сказать, что страдал от расстройства адаптации. То есть ты оказываешься в экстремальных обстоятельствах по сравнению с тем, к чему привык, и твой организм на физическом и психологическом уровне не справляется с этим. У меня были классические симптомы, но я этого не знал, и никто не знал. Ко мне не приходил кабан, да я его и не искал, потому что был упрямым бойцом и считал, что должен пройти через всё, как и остальные. Но остальные-то в основном были израильтяне — у них была семья, к которой они могли вернуться. И все равно в моем подразделении в «Гивати» в тот год, кажется, пять солдат покончили с собой».
Макс Фрист признается, что его собственный опыт как военнослужащего во многом предопределил дальнейший выбор профессии. А еще утверждает, что с тех пор — речь идет о конце нулевых годов — в ЦАХАЛ многое изменилось к лучшему с точки зрения работы с психическим здоровьем солдат. Ряд изменений произошли уже в самые последние годы — на фоне войны на нескольких фронтах сразу. Давид Гендельман — с некоторыми количественными показателями.
ДГ: «До 7 октября штатное количество было примерно 230 кабанов на всю армию. В ходе войны призвали примерно 800 резервистов, потому что резко выросла, во-первых, потребность, спрос даже со стороны кадровых солдат, плюс призвали огромное количество резервистов. Со всеми, если даже процент небольшой, но от такого большого количества, нужно проводить беседы, плюс проводить беседы не только индивидуально, но и, в том числе, и в зонах боевых действий <…> И соответствующие курсы сейчас пытаются завлечь как можно больше социальных работников, психологов, психиатров на эту службу, чтобы как можно больше шли, именно потому, что возросла потребность».
Другими словами, если раньше отдельный кабан был только на уровне бригады, то теперь, как указывает Давид, бывает и на уровне батальона. Правда, это все равно, конечно, не гарантирует стопроцентного покрытия — тем более что до кабана еще надо добраться: если солдату требуется психологическая помощь, то первая остановка — это еще не кабан, а «мефакед», непосредственный командир подразделения.
МФ: «Все зависит от того, о какой проблеме мы говорим, насколько она серьезна. Очень большая разница, если у человека плохое настроение, нарушения сна, пропал аппетит, или он просто скучает по дому — а с другой стороны, если он слышит голоса или, не дай Бог, хочет свести счеты с жизнью. Штука еще в том, что до кабана не всегда просто добраться: это может занять неделю или две, а то и месяц, хотя оптимально, конечно, меньше. Поэтому если у вас острый вопрос, то непременно нужно обращаться к командиру — он знает, что делать».
ДГ: «Если либо сам солдат считает, либо его командир считает, что это нечто срочное, во-первых, для самого солдата есть телефон, по которому можно обратиться 24 часа в сутки, сказать «так и так», если с той стороны телефона решат, что там действительно проблема, направят его срочно. Либо его командир тоже может поднять соответствующие каналы связи и сказать «нужно срочно», тогда в течение 24 часов его отправят. Разумеется, в каждом случае всё индивидуально, потому что, в конце концов, и сейчас, и в мирное время тоже часто бывает – какой-то солдат психует, в обычном бытовом смысле, не в медицинском, просто психует. И вопрос – отправить его к кабану, либо посидит и успокоится полчаса, ничего с ним не сделается».
МФ: «Если ты опоздал на построение, и командир сказал — всё, остаешься на шаббат, это, конечно, очень обидно. Ты теперь не сможешь съездить домой на шаббат. Но, наверное, в этой ситуации вызывать психолога излишне — мало ли, командир тебя жестко наказал один раз. Ну, бывает. Другое дело — если речь идет про долгий, системный буллинг. Это может на тебе сказываться: у тебя может развиться депрессивное состояние, или нарушение пищевого поведения, или расстройство сна. В этом случае — да, безусловно, нужен кабан. Потому что, очевидно, командир не придает необходимого внимания этой ситуации, и психолог должен ему на это указать».
ДГ: «Разумеется, как всегда, всё очень сильно зависит от командира, самое главное – не ошибиться в ту или другую сторону. Либо, например, кто-то угрожает самоубийством, командир решит, что да, есть соответствующая процедура, когда к этому солдату прикрепляют другого солдата, плюс забирают у него оружие, разумеется, прикрепляют солдата, чтобы 24 часа за ним наблюдал, пока там разберутся с кабаном и прочее. Короче, чтобы он вдруг не покончил жизнь самоубийством, есть соответствующая процедура. Ну, как я уже сказал, с кадрами проблема всегда в том, что они каждый раз разные, и каких-то железных правил нет. С одной стороны, формально все вроде как знают, что делать, но с другой стороны – ровно в той же ситуации этот солдат покричит и успокоится, а другой пойдёт и повесится. Именно поэтому очень много зависит от командира, пускать его к кабану или не пускать. Если я его отпущу, с одной стороны, невелика беда, с другой стороны, он каждый раз будет так косить. А вдруг я его не отпущу, вдруг он повесится».
Словом, цепочка выглядит так: солдат — командир — кабан — и, наконец, психиатр. Разумеется, далеко не каждый кейс затрагивает все эти уровни. Многие локальные вопросы решаются между солдатом и командиром в частном порядке, при необходимости подключается офицер душевного здоровья и, наконец, только в случаях, если требуется принять серьезное решение — сменить профиль военнослужащего, прописать медикаментозное лечение и так далее — дело доходит до Макса Фриста и его коллег.
Или — если речь идет об острой травме и посттравме. В военное время это, как нетрудно догадаться, весьма и весьма распространенные диагнозы. Кстати, что такое посттравма?
МФ: «ПТСР — это не что иное, как нормальная реакция на ненормальную реальность, которая сохраняется дольше положенного: когда сама реальность уже изменилась. Не дай бог вы стали свидетелем теракта, вокруг умирали люди или даже вы сами получили ранение. Организм может реагировать на этот стресс по-разному: вы можете отказываться есть или спать, вы можете все время быть в гипервозбужденном состоянии и оглядываться по сторонам, вы можете до сих пор слышать звук разрыва бомбы или чувствовать запах, который чувствовали тогда. Это реакция, которая помогает нам пережить подобную ситуацию — и тело понимает это и активирует ее. Но если проходит три дня, и симптомы всё те же, то мы говорим — хм, видимо, происходит что-то, что не дает телу перезагрузиться. А если это продолжается месяц, то речь уже идет о проблеме, и видимо, нужна помощь. То есть ПТСР — это всё: от острой реакции на стресс (которая совершенно нормальна) до острого стрессового расстройства».
К этим состояниям армия традиционно относится внимательно — и зачастую сама проявляет инициативу, не дожидаясь поступления жалоб от военнослужащих (тем более, как мы уже поняли, далеко не все военнослужащие вообще склонны жаловаться на жизнь — многие предпочитают справляться с трудностями самостоятельно, считая, что тем самым демонстрируют должное мужество). До общения с моими сегодняшними собеседниками я предполагал, что в ЦАХАЛ могут проводить психологическую «настройку» с солдатами в боевых частях перед отправкой на особенно ответственные задания, сопряженные с риском для жизни. Выяснилось, что такие тренинги действительно происходят, но намного чаще — не перед заданием, а, наоборот, после него.
ДГ: «Допустим, те же срочники вышли из Газы и в процессе перехода к периоду учений и так далее, в том числе, они проводят беседы с кабаном, потому что уже известны проблемы, необязательно это именно посттравматический синдром как таковой, а просто переживания о боевой зоне и прочее. И он с ними проводит беседы уже на основании имеющегося опыта, может говорить: вы можете чувствовать то-то и то-то, делать с этим надо то-то и то-то, это нормально, есть такие-то техники и прочее, если что, обращайтесь, и так далее. Обычно такие стандартные процедуры делаются обычно на выходе, но если вдруг соответствующие лица, командиры, или кабаны, и прочее, в конце концов, есть соответствующий отдел в медицинских войсках во главе с полковником, отдел именно душевного здоровья, если выйдет соответствующая рекомендация, могут провести беседы на входе. Но обычно это делается на выходе».
МФ: «Предположим, вы служите в подразделении, которое сейчас находится на севере — в Ливане. И известно, что был инцидент, в котором погиб солдат и были раненые. Не может быть, чтобы кабан немедленно не поехал и не поговорил со всеми, кто принимал участие в этой операции — или, по крайней мере, с их командирами, которые расскажут, есть ли там кто-то, нуждающийся в помощи. В ту же минуту, когда об этом становится известно, они выдвигаются и осматривают военнослужащих — и если видят реакцию, которая им не нравится, то действуют по обстановке и подключают нужных людей. Каждый раз, когда заканчивается миссия, нужно проверить пульс подразделения с психологической точки зрения.».
Описанный механизм — это схема работы с травмой, так сказать, по горячим следам: армии известно, что подразделение попало в переплет, и она играет на опережение, стремясь купировать негативные последствия тяжелого эпизода. Получается ли? В многих случаях — да, хотя и не во всех: у многих в последние годы нередко сжималось сердце от новостных заметок — такой-то солдат или резервист совершил самоубийство. Мои собеседники в этом выпуске, не сговариваясь, использовали для описания этих случаев одну и ту же идиому, хоть и на разных языках: доктор Макс Фрист говорит, что эти люди «fell through the cracks», а Давид Гендельман — что они «упали между стульями», то есть, по той или иной причине недополучили внимания со стороны системы. Я спросил Давида — насколько это из ряда вон выходящая ситуация? Действительно ли трагедий стало больше именно в последнее время? Или это дефект нашей оптики, сосредоточенной в большей степени на «здесь и сейчас»?
ДГ: «Я бы сказал так: с одной стороны, разумеется, каждый человек – это трагедия. Но, если говорить чисто холодно статистически, этот рост – это, в первую очередь, чисто статистический рост, потому что призвали огромное количество резервистов. И поэтому, даже если сам процент сохранился, то в абсолютных цифрах это растёт. Например, примерно с 2015 года до 22-го каждый год стабильно примерно от 9-ти до 16-ти случаев самоубийств было без всяких войн. А в предыдущие годы было и больше, например, в 2005 году было 36 самоубийств военнослужащих без всякой войны, без всяких «Железных мечей» и прочего. Потом на эту тему кинули соответствующие ресурсы, больше внимания кабанам и прочему, то есть, это тоже идёт волнами. Сейчас тоже, разумеется, понятно, что такие интенсивные боевые действия, такое количество резервистов и такое количество срочников, которые участвуют в боевых действиях — понятно, что нагрузка возрастает. Но опять же, если отойти на шаг назад, посмотреть холодно статистически, то пока нельзя сказать, что это какая-то большая волна, чисто из-за того, что гораздо больше солдат участвовало, соответственно, больше солдат с проблемами, даже если процент ровно тот же. Чисто арифметически».
Плюс, мы здесь говорим не только о суицидах военнослужащих непосредственно в расположении части, но и совершенных постфактум — таких случаев, по ощущению, даже больше. С ПТСР и другими долгосрочными последствиями травмирующего военного опыта, в отличие от срочной работы с травмой, иметь дело, конечно, значительно сложнее. Это протяженные во времени состояния, признаки которых могут ощущаться спустя многие месяцы после случая-триггера — в том числе и после окончания срока службы как такового. Здравый смысл и минимальный культурный бэкграунд подсказывают: ветераны боевых действий зачастую испытывают флэшбэки и на гражданке — точный диагноз тут может поставить только врач, но сам феномен, увы, настолько распространен, что давно перешел из сугубо профессиональной медицинской сферы в общечеловеческую: об этом пишут книги и снимают фильмы.
Как реабилитировать людей, переживших тяжелый опыт в армии и продолжающих испытывать его эффекты спустя месяцы и годы?
МФ: «Это щекотливый вопрос. И к сожалению, политический тоже».
ДГ: «Это очень больная тема, потому что, опять же, тоже, с одной стороны, есть действительно люди, у которых проблема, а есть реально много людей, которые просто хотят получить от государства компенсацию за то, что на самом деле с ними особо не произошло».
МФ: «Дело в том, что если признают, что человек страдает ПТСР от боевых действий или от службы в армии, то ему выдают «кицбат нахут» — это целый пакет помощи: медицинской и финансовой. Но поскольку подобный диагноз, полученный по итогам службы, дает тебе долговременную финансовую поддержку, есть большой стимул пытаться этот диагноз получить, понимаете? Я регулярно сталкиваюсь с этим, работая с солдатами перед демобилизацией».
ДГ: «Всегда нужен баланс – с одной стороны, не передать симулянтам, но с другой стороны – не недодать кому надо. <…> Разумеется, как всегда, на эту тему очень много больных случаев, когда кого-то просмотрели, сказали: «Ничего с тобой не сделается, ты просто хочешь получить компенсацию от Министерства обороны, ты симулянт» и прочее. Такие люди иногда тоже кончали жизнь самоубийством, либо пытались как тот же Ицик Саидиан, который тоже поджёг себя, потому что ему не давали соответствующую психологическую и другую, в том числе медицинскую, помощь».
История, о которой вспоминает Давид Гендельман, произошла 12 апреля 2021 года: бывший военнослужащий бригады «Голани» Ицик Саидиан, страдавший от ПТСР после участия в операции «Нерушимая скала» в Газе, поджег себя перед Управлением реабилитации Минобороны. Незадолго до этого размер пособия, которое он получал от ведомства, был урезан ввиду того, что Саидиан не работал в период пандемии коронавируса. Солдат чудом выжил — но провел в больнице в общей сложности два года.
МФ: «Если мы вынесем за скобки недобросовестных соискателей диагноза и сосредоточимся на тех, кто действительно страдает, то схема такая. Начать лечение от ПТСР можно еще в армии. После демобилизации вами будут заниматься клиники Минобороны — они есть по всей стране и, как правило, отличного уровня. Или же можно перейти в систему гражданской медицины — но диагноз все равно уже будет поставлен, и финансовая или терапевтическая помощь все равно будет поступать, просто не от Министерства обороны, а от Министерства здравоохранения и Битуах Леуми через «саль шикум»: корзину реабилитации».
Подытоживая все вышесказанное, я, наверное, скажу банальную вещь: психологическое здоровье военнослужащих — это вопрос, который такая структура, как армия, наверное, по определению не может решить полностью. Во-первых, здесь слишком много индивидуальных нюансов — по сути, бесконечное количество, ведь каждый человек уникален, и его психика тоже уникальна. Во-вторых, пребывание в любом закрытом пространстве, которое ты не можешь по собственному желанию покинуть, заведомо является в некотором смысле психологическим испытанием. В-третьих, пока люди воюют друг с другом, они обречены переживать травму и стресс. А прекращать воевать они пока, кажется, совсем не собираются. Что в этой ситуации может сделать армия?
Один вариант — и мы знаем примеры — она может фактически на это забить. Решить, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Относиться к солдатам не как к живым людям, а как к винтикам в военной машине. Если какие-то винтики теряются — ничего страшного, вкрутим на их место новые.
Другой вариант — стремиться заниматься этой темой по мере сил. Не отмахиваться от проблемы психологического состояния военнослужащих, а что-то делать для ее решения — не идеально, не на сто процентов, но вовлеченно и по возможности эмпатично (насколько на эмпатию вообще может быть способна такая гигантская структура).
Мой вывод из разговора с экспертами: ЦАХАЛ старается. Да, в его рядах — от непосредственных «мефакедов» на местах до высшего командования — есть очень разные люди: кто-то принимает близко к сердцу трудности подчиненных, а кому-то на них наплевать. Но голоса, призывающие заботиться о психике солдат, в армии сегодня слышны. И это обнадёживает.
Я благодарен Давиду Гендельману и Максу Фристу за участие в этом выпуске подкаста «Кумкум. ЦАХАЛ», а коллегам из проекта «Идеи без границ» культурного центра Бейт Ави Хай — за помощь в его создании. Через месяц продолжим разговор об Армии обороны Израиля, и снова — в немного ином контексте, чем раньше.
