Мне кажется, что за спором о назорее скрываются две принципиальные мировоззренческие позиции. Одна видит в материальных удовольствиях препятствие духовности. Другая — напротив, видит в них духовную возможность. Первая считает, что, позволяя себе наслаждаться, человек затмевает дух и отдается пустякам; вторая видит в такой позиции ненужную праведность и утверждает, что простые радости жизни — неотъемлемая часть человеческого существования и роста.
Те, кто считает назорея грешником, могут сказать, что в его поступке есть высокомерие и дерзость. Высокомерие — в попытке поставить себя выше других: будто он говорит: «Вы, обычные люди, пейте свое вино, а я — особенный». Дерзость — в отказе от того, чем можно наслаждаться. Мир так богат, и не каждому выпадает счастье вкусить его дары — кто ты такой, чтобы добровольно отказываться от них? Как сказано в Иерусалимском Талмуде: «Человек даст ответ за все, что видели его глаза, но чего он не вкусил» (Иерусалимский Талмуд, Шавуот 8а).
В духе учения Рамбама, который считал, что иногда человеку нужно временно уйти в крайность, чтобы избавиться от дурной привычки, а затем вернуться к золотой середине, рав Шай Пирон предлагает такую схему: если назорейство — временное средство для человека, чрезмерно увлекшегося удовольствиями, чтобы выработать правильные качества, — оно оправдано. Но если оно становится образом жизни — его корень в грехе. Назорей уходит от столкновения с частью сложности жизни, и в этом, по мнению рава Пирона, есть утрата самой сути человеческого существования (см. его комментарий в Хумаше «Офаким», изд. «Йедиот Ахронот»).
