Путин и его приближенные пришли на открытие «ГЭС-2», оппозиционная интеллигенция тоже туда пришла. Вот они там потусовались, а потом разошлись по разные стороны баррикад. Эти пошли в свои офисы, а те пошли на уличный протест. Откуда эта путаница? Почему противоположные полюса сходятся в одном месте? Может быть, случайно? Можно ведь случайно встретиться в автобусе и поликлинике. Но центр современного искусства – это не место случайной встречи, здесь, как я уже сказала, есть пересекающиеся, совпадающие интересы.
Путаница же происходит от способа думать, что искусство – это по определению пространство свободы. Это аксиома, на которой все мы выросли. Мы привыкли думать, искусство дает свободу внутреннюю, которая еще более важна, чем свобода внешняя. И поэтому тот, кто понимает искусство, кто ему причастен, он уже свободнее других. Искусство независимо и автономно. Одна из аксиом об искусстве как автономной территории – что оно должно быть свободно от политики и морализаторства. Свободный художник, конечно, может говорить о политике, но это будет политика, преображенная художественной формой, и огражденная от вмешательства властей границами своей автономной территории.
От этого ощущения трудно отказаться, но надо помнить, что миф о художественной автономии был порожден немецким романтизмом XIX века. Совсем не случайно за несколько месяцев до полномасштабного вторжения в Москве открылась выставка– «Мечты о свободе. Романтизм в России и в Германии».
Она как раз была посвящена теме внутренней свободы: мы свободны, когда есть природа, искусство, поэзия. Романтический миф об автономии искусства и о внутренней свободе помогал людям выжить в сталинские и брежневские времена, а в путинские оказался иллюзией и ловушкой. Потому что на самом деле, как мы уже видели, в новых условиях вместо свободы там происходит производство политической пассивности при полной кооперации художника и власти.
Сегодня эта кооперация устроена более тонко и опосредованно, чем это показано в фильме «Мефисто». Вот, допустим, режиссер Кирилл Серебренников на пресс-конференции в Каннах хвалит Абрамовича, говорит какой он хороший человек и просит снять с него санкции. При этом Серебренников объясняет, что Абрамович хороший человек, потому что он дает деньги на кино. Не думайте, что это просто циничная сделка: в сознании таких производителей культуры, как Серебреников, все хорошо: искусство – это жреческая область, оно ничего никому не должно, а ему все должны приносить жертвы. Хороший человек – это тот, кто их приносит. А что «хороший человек» дальше будет делать со своим имиджем, отмытым Серебренниковым, со снятыми санкциями – это уже не проблема «автономного» и «великого» режиссера.
Конечно, ситуация в Израиле и в России совершенно разная, и я не собираюсь идеализировать Израиль (где много своих слепых пятен, на которые искусство не обращает достаточно внимания) и демонизировать Россию. Я покажу сейчас здоровую часть реакции российского художественного сообщества на войну.
Миф независимого жреческого статуса искусства в обществе, разумеется, рухнул в России, как только началась полномасштабная война. Государство занялось репрессиями непослушных и мобилизацией совсем уж сервильных деятелей искусства, а вся прежняя бурная художественная деятельность, в Москве, где в день открывалось, как говорят, по десятку выставок, затихла. Наступила тишина. И в этой тишине прошли какие-то недели, и я помню, как никто, конечно, ни о каком искусстве не вспоминал, и вдруг, через пару недель, в фейсбуке появился пост поэтессы Марии Степановой, которая написала: «Скажите, а как вам кажется, а теперь мы можем ходить на выставки, концерты, на поэтические вечера, или это уже нельзя, или все должно быть только антивоенным?» Иначе говоря, в моей терминологии – «можем ли мы продолжать как будто ничего не случилось?» Она получила очень много разных ответов, и потом на их основе ею был сделан материал на Colta, где все эти ответы были записаны, и приведены еще дополнительные. Я этот материал прочла и проанализировала для вас. Я не буду даже называть имен, кто что тогда написал в ответ, просто приведу сами тезисы.
Первая группа реакций – это аргументы за то, чтобы сохранить публичное поле культуры и продолжать, как будто ничего не произошло. Какие это аргументы?
Первый аргумент: что иначе нам останется, только сидеть в отчаянии, читать Telegram. То есть, мы будем мыслями в войне, впадем в депрессию.
Второй аргумент: конечно, продолжать все делать, как будто ничего не произошло – это сотрудничество с дьяволом, но и сотрудничество с дьяволом можно обратить на пользу людям. В этой связи говорящим вспоминаются деятели культуры, которые сотрудничали с фашистским режимом в 30-40-х годах прошлого века, например дирижер Фуртвенглер.
Еще один интересный аргумент – художественный инстинкт неостановим, он такой же мощный, как сексуальный. Поэтому в горящих домах люди занимались любовью, в концлагерях проходили концерты.
И последний аргумент: работа спасает, а культура – это работа, как всякая другая. Будем продолжать работать.
А вот аргументы против сохранения культурного поля. Они, в основном, все сводятся к тому, что мы не можем делать вид, что ничего не происходит. Что-то же происходит. «Я не понимаю, как сейчас вообще можно сидеть в театре», – написала одна женщина. А что происходит? Так, если оглянуться, вроде как ничего не происходит, солнышко сияет, все как было раньше. Оно происходит в каком-то метафизическом плане, это метафизическое событие, его нет рядом с нами. Оно не требует ситуативной реакции, оно требует глубокой экзистенциальной реакции. Среди отвечающих есть люди, которые это остро чувствуют, и по-моему, это очень хорошо.
И, наконец, в этом же материале были две противоположные реакции на идею художественной автономии.
Поддерживающие эту идею пишут, что у «просто поэзии», то есть, автономного искусства, больше освободительного потенциала, чем у ангажированной, и нужно обязательно продолжать писать поэзию как таковую, а антивоенная поэзия не нужна.
А другие, наоборот, говорят, что все искусство должно стать антивоенным. Это значит, что мы должны покинуть автономную территорию искусства и писать то, что нужно для дела. А может быть, пишет еще кто-то, искусство – это и не самое главное, что можно сделать для этого дела, а сбор пожертвований вместо стихов будет лучше. Это вообще уже выход за пределы художественного, это жест молчания. Другие формулируют это так, что нужно отказаться от элитарности, от искусства для немногих, и вообще «забить на эстетику». Это уже знакомая нам редукция.
И наконец, третьи спрашивают: не станет ли от этого искусство хуже? Да, оно станет хуже. Но нечего делать. Что-то же «произошло».
Само антивоенное искусство тоже возникло. Оно «хуже» по эстетическим критериям, но к нему нельзя их применять. Качество этого искусства нужно измерять его действенностью. Вы помните Елену Осипову, которая рисовала плакаты, и которую арестовали. Вы помните Сашу Скочиленко, которая сидела в тюрьме за то, что она придумала заменять ценники в магазинах на антивоенные надписи.
