Как целая улица уходит под землю?
Мое любимое открытие такое: мы раскопали в Иерусалиме улицу VI -VII вв. н.э. Когда мы открыли эту улицу, сняв огромную толщу земли, оказалось, что камни на мостовой гладко отполированы. По ней успело походить очень много народу, а потом была война, завоевание города, все здания, стоявшие вдоль этой улицы, обрушились и завалили ее. И оказалось, что мы — первые люди, которые за 1600 лет ступают на эти гладкие камни. Ощущение фантастическое, очень интересно!
Как так получается, что вот целая улица уходит под землю? Вот ее засыпало обрушившимися зданиями, а следующие люди, которые решили отстраиваться на этом месте, — дело было в Иерусалиме, — они поленились разбирать эти завалы и расчищать эту улицу, хотя она могла бы служить еще очень долго. Поэтому они просто разровняли все руины и построили следующий город сверху. А потом опять что-то случилось, — это же Иерусалим, его все время кто-то завоевывает, иногда случаются землетрясения. Этот следующий город тоже разрушился и превратился в археологический слой. А потом пришли следующие люди и построили там еще что-то, и этот город тоже разрушился, и так без конца.
Получилось так, что, чтобы добраться до этой красивой мостовой, нам пришлось пройти по очереди несколько городов — от самого современного, ну, можно сказать, от асфальта нынешнего Иерусалима, ниже, ниже, ниже, во все более древние и древние города, и в конце концов вырулить на эту улицу. А ведь под ней тоже что-то есть.
Как понять, что уже пора остановиться?
Археология — процесс разрушительный. По правилам, если археологи копают, чтобы дать полный портрет того или иного древнего памятника, они должны раскопать все слои от начала до самого конца, где уже не будет никакой археологии, то есть, не будет построек, созданных людьми, и никаких вещей, человеческими руками сделанных. Но иногда обидно. Мы вот не стали разбирать эту византийскую улицу, а продолжили спускаться рядом с ней, то есть, улица осталась, чтобы в будущем посетители археологического музея могли на нее посмотреть и, может быть, тоже пройти, и вот это ощущение удивительное тоже у них появилось. Но вообще-то нам надо знать, что ниже. Однако, раскапывая каждый слой, мы фактически его разрушаем, поэтому нам нужно очень четко, очень подробно все фотографировать, измерять, рисовать, фиксировать всеми возможными способами. Потому что то, что мы раскопали, пропадет навсегда.
Можно ли восстановить жизнь людей в древности?
Когда мы раскапываем такую древнюю улицу, у меня, как и у почти всех археологов, возникает очень живая картина в голове, потому что это, конечно, не только улица, но и следы построек. Зная, как выглядели дома в то время, на примере других городов и археологических памятников, которые уже раскопали, где, возможно, постройки сохранились лучше, мы можем восстановить, как выглядела дверь на улицу, были ли в домах окна, чем жилье отличалось от нашего.
Внутри зданий, да и на улице тоже, мы находим массу так называемых «артефактов», которые были созданы человеческими руками в древности. Например, посуду, которой люди пользовались, тарелки, с которых они ели, стаканчики, из которых они пили, кастрюли, в которых они готовили еду, большие кувшины, где они держали оливковое масло или вино, зерно или муку. Археология, конечно, не видит всего, потому что вещи, сделанные из ткани или из кожи, в нашем климате, в Иерусалиме, например, совсем не сохраняются. А вот посуда — наоборот. Она может разбиться, но опытный археолог и по осколкам может восстановить, как она выглядела целиком.
Кроме того, иногда мы находим совершенно удивительные мелкие вещи, которые вроде бы для науки не очень важны, но позволяют нам гораздо живее представить себе людей прошлого. Например, какие-то украшения, колечки, сережки. Мужчины в те времена тоже носили и кольца, и ожерелья. Я бы даже сказала, что мужчины были наряднее женщин декорированы. Когда берешь в руки такой предмет, пытаешься колечко себе на палец натянуть, и вдруг видишь: а не налезает, даже на мизинец. Думаешь: «А, наверное, это была какая-то маленькая девочка, которая носила это кольцо».
Или находишь какой-нибудь обломок глиняной посуды и вдруг видишь, что гончар, который делал этот горшок, он не очень аккуратно его затер, и в каком-то месте остался отпечаток его пальца, прямо для криминалистов. И это совершенно удивительное ощущение, потому что только что был такой черепок — молчаливый, немой и мертвый, а тут вдруг хоп! — и ты видишь отпечаток пальца человека, который его сделал. И, конечно, тоже сразу свои пальцы начинаешь примерять. Это очень любопытно.
Складывая все это в общую картину, мы получаем довольно полное представление о том, кто как выглядел, кто как жил и что делал. А есть еще древние книги, в которых люди описывают окружающую их жизнь, так что это тоже нам помогает. Иногда мне кажется, что эти древние люди очень близко к нам, они прямо мы, они с нами совсем рядом. И это совсем не страшно, наоборот, ты чувствуешь, что ты — часть человечества, которое так давно существует. Вот они когда-то жили здесь, потом они ушли, что-то с ними случилось, а потом пришли другие. А теперь пришли мы, и мы тоже уйдем, и какие-нибудь археологи будут раскапывать наши дома.
Время прошлого неразрывно сомкнуто с нашим временем. Оно продолжается, и жизнь города продолжается, это то же самое время, в котором мы живем. И когда ты так внимательно рассматриваешь этих людей, которые когда-то здесь жили, это очень помогает понять, что мы часть общей человеческой судьбы.
Может ли израильский археолог копать в Монголии?
У археологов, как у любых ученых, есть своя четкая специализация. Я, например, занимаюсь древним Римом и древней Византией — то есть тем, что было полторы-две тысячи лет назад. Если меня отправят на раскопки в Монголию, я смогу принять в них участие, потому что базовые методы и способы работы — ну, грубо говоря, как копать, как фиксировать слои и какими инструментами пользоваться — везде одинаковые.
Но если меня отправят в Италию, в Сербию или в Северную Африку, я там буду гораздо полезнее, чем в Монголии. Там тоже была Римская империя, и весь материал будет выглядеть очень похоже. А вот если мне придется копать в пещере, где жили преисторические люди, и доставать оттуда обломки их кремниевых скребков, я буду довольно бесполезным человеком. Как рабочий смогу копать, но я плохо разбираюсь в тех эпохах.
К нам в Израиль тоже часто приезжают коллеги из других стран — в основном из Европы, Америки, Австралии. Они с большим интересом копают с нами, чтобы чему-то научиться или поделиться своими навыками. У археологов вообще принято ездить друг к другу в гости, смотреть, кто как организует процесс, давать полезные советы и перенимать опыт. Мы все чувствуем друг к другу какую-то симпатию и профессиональную, я бы даже сказала, нежность.
При этом есть места, где раскопки кардинально отличаются от наших. Например, Великий Новгород. Это средневековый город, существующий примерно с десятого века, и там все строилось из дерева. Из-за очень высокой влажности и болотистой почвы это дерево прекрасно сохранилось — археологи раскапывают там целые дома, мостовые и, конечно, знаменитые берестяные грамоты.
Надо понимать, что берестяные грамоты — это ведь не просто какие-то сухие официальные указы. Это живые письма, записки, списки покупок, любовные послания и даже рисунки школьников. Я бы очень хотела когда-нибудь попасть туда на раскопки и поучиться, как работать с таким материалом, потому что у нас в Израиле не бывает ни деревянных домов, ни бересты.
У нас есть свои похожие штуки, но здесь писали на обломках глиняной посуды — они называются «остраконы». Горшок разбился, и большие куски битой посуды использовались как черновики или блокноты для записей. На них тоже писали записки, любовные записки, иногда чертили смешные картинки.
Или, например, на севере Англии, где когда-то стояла римская армия, есть замечательный лагерь легионеров — Виндоланда. Там тоже болотистые почвы, благодаря чему сохранились и деревянные строения, и письма, написанные на тонких деревянных табличках. Там можно прочесть, например, как кто-то кого-то приглашает на день рождения. Это невероятно трогательные вещи.
Как мечта стать археологом становится реальностью?
Мне кажется, почти все в детстве мечтают стать либо археологами, либо палеонтологами. Я не была исключением, тоже очень мечтала. Но стала им далеко не сразу. Сначала я училась в Академии художеств в Санкт-Петербурге. Казалось бы, это гуманитарная сфера, но к полевой археологии она не имела прямого отношения. Это была совсем не математика и не физика, но все же другая профессия.
Потом жизнь повернулась иначе. Я переехала в Израиль, жила здесь, занималась своими делами, много лет водила экскурсии. А потом в один прекрасный день подумала: «А что, собственно, я сижу? Я же всю жизнь хотела быть археологом — пойду хотя бы поучусь». Пошла, окончила университет по этой специальности, стала копать — и вот, мечта сбылась.
Как устроен рабочий день археолога?
Рабочий день археолога всегда начинается очень-очень рано. К семи часам утра, включив телефон, я уже могу обнаружить там двадцать сообщений от коллег — это абсолютно нормально, все давно на ногах. В Израиле почти круглый год очень жарко, поэтому мы стараемся начать работу пораньше, пока не очень жарко. В темноте копать нельзя — можно пропустить важные детали, поэтому мы ждем первых лучей. Летом это совсем рано, около 5–5.30 утра, зимой — чуть позже.
В это время археологи, волонтеры и наемные рабочие приходят на памятник. Первым делом мы растягиваем большие теневые сетки, и каждый отправляется на свое место — в свой квадратик. Дело в том, что любой раскоп расчерчен на шахматные квадраты.
Археолог пробегает по всем участкам, мы с сотрудниками обсуждаем задачи на день. Но ни один, даже самый твердый план невозможно утвердить окончательно. В течение дня, пока идет земляная работа, постоянно происходит то, чего мы совершенно не ожидали. Мы же не знаем наверняка, что скрыто в грунте, это всегда сюрприз! Поэтому приходится целый день бегать между квадратами и смотреть: у кого показалась кака-нибудь древняя стенка, у кого — целый кувшин, и на ходу давать новые указания.
Работа на раскопе заканчивается в час или в два дня. Рабочие уходят домой, а археологи садятся вместе и подробно обсуждают, что произошло за смену и что делать завтра. Начинается этап фиксации и документации: пока квадраты пустые, мы все фотографируем, поднимаем дрон для съемки сверху, чертим планы, перемываем и разбираем находки.
Потом, когда обычные люди возвращаются к семьям, археолог садится в кабинете или библиотеке и начинает судорожно искать аналогии, писать отчеты, статьи, сравнивать находки с другими памятниками. Если археолог не копает, он занят именно этим — научным описанием. Вот мы нашли улицу. И я начинаю искать: где еще открывали подобные мостовые? В Кейсарии? В Ципори? Похоже или нет? Какова ширина, какие там тротуары, ездили ли по ней повозки или ходили только пешеходы? Иерусалим — город холмистый, поэтому там часто делали ступени, чтобы подъем не был слишком крутым.
Существует ли «проклятие археологов»?
Вокруг нашей профессии есть множество мифов. Например, что археолог — это человек в шляпе с широкими полями, который занимается чем-то приключенческим, как в старинном кино про Индиану Джонса. Это самый знаменитый археолог, который, конечно, никакой не археолог, археологи это кино не любят. Что он все время в каких-то приключениях, чуть не перестрелках, а когда дело доходит до раскопок, он сидит в квадратике и маленькой кисточкой там что-то обмахивает. На самом деле, приключение обычно совсем другого свойства, то есть, это скорее приключение человеческого ума, когда надо догадаться или понять что-то. Это происходит постоянно, пока мы копаем, а кисточек почти никогда на раскопках не бывает, их пускают в ход очень редко. Копают лопатами, кирками, большими тяжелыми инструментами, и только если надо что-то почистить, то берут кисточки, но обычно не такие маленькие.
Какие еще есть мифы про археологов? Что есть всякие прóклятые места, например, там какие-нибудь проклятия фараонов, какие-то гробницы, кто туда ни войдет, с ним случится что-то страшное, все умрут. Чепуха!
Можно было бы думать, что прóклятое место — это место, где просто ничего не найдешь? Но в Израиле таких мест практически и нет. Можно считать, что вся Земля Израилева, как и сопредельные страны — Ливан, Сирия, Иордания — это все места благословенные, почти в любом месте, где археологу вдруг придет в голову покопать, он что-нибудь обязательно найдет. Но так тоже не делается, конечно, да, археолог не приходит на ровное место с лопатой и не начинает копать. Это целый процесс, надо серьезно решить, где, как, почему, кто-то должен дать на это разрешение. Все проклятия — совершенная чепуха. Археологи обычно живут долго, потому что все время находятся на улице и занимаются физическим трудом.
Что делать археологу на стройке?
Нас сильно ограничивают финансы и то обстоятельство, что на этой земле до сих пор живут люди. У нас просто денег нет везде копать, и жителей надо куда-то девать. А так бы мы все раскопали, ну, что успели бы. Ничегошеньки не осталось бы, была бы одна сплошная археология. Но так невозможно, потому что людям тоже надо жить, и даже в самых древних городах люди до сих пор живут, и как-то надо с этим смириться. Увы! Поэтому археологов все эти обстоятельства немного ограничивают, и получается так: если строят, например, новый дом, или строят новую дорогу, понятно, чтобы выкопать яму под фундамент дома или проложить прочную дорогу, нужно углубиться в землю, а это значит, что строители обязательно наткнутся на какую-нибудь археологию и испортят ее. Поэтому, прежде чем разрешить строителям все портить, сначала заходят археологи. Им говорят: «Здесь будет дом, или целый жилой квартал». Это не только в Израиле, так происходит по всему миру в старинных городах. Вот здесь такая-то территория, ее надо раскопать. Археологи раскапывают древности, которые, конечно, там есть, скорее всего. И, зафиксировав все очень подробно, разбирают их, а потом сверху строят. Вот большая часть раскопок сегодня производится так.
Есть еще университетсие раскопки. Университет хочет раскопать древний памятник, никто там ничего строить не собирается, слава богу, но мы хотим знать, как жили во времена библейские люди в каком-нибудь Тель Хацоре, или в Тель Мегидо, или каком-нибудь другом подобном много-много-слойном памятнике. И тогда собирается университетская экспедиция — преподаватели, их студенты, и они потихонечку, месяц в году, примерно, копают этот памятник. Им некуда торопиться, потому что никакие строители у них за спиной не стоят и в затылок им не дышат, пожалуйста, копайте сколько хотите.
Может ли пятилетний ребенок найти настоящий клад?
В Израиле, да и не только в Израиле, любой человек может поучаствовать в археологических раскопках, и это довольно просто сделать. Во-первых, Служба древностей Израиля («Рашут ха-атикот») в школьные каникулы приглашает родителей и детей на археологические раскопки. Это публикуется в социальных сетях очень широко, потому что мы, археологи, очень заинтересованы в том, чтобы обыкновенные люди поняли, чем мы занимаемся, и познакомились бы с теми древностями, в которых мы возимся. Тут же людям непонятно, с чем мы там ковыряемся в этих квадратиках, и мы очень хотим, чтобы все знали, как это важно и как это интересно. Ну а для детей — тем более. Может быть, кому-то это покажется настолько интересным, что он тоже решит стать археологом. Мы же хотим, чтобы в будущем археологов было больше, конечно.
На свои раскопки — мы сейчас копаем на юге страны, в Ницане, почти на египетской границе, — мы приглашаем всех. К нам приходят даже родители с детьми 4–5-ти лет. За ними, конечно, родители должны следить, и может быть, они думают, что они просто в песочнице играют, но они же запомнят это. Им достается не вся глубина, их не оставляют навсегда в песочнице, а только на несколько часов. И у нас замечательные дружеские отношения с людьми, которые живут в поселках там вокруг нашего памятника. Этим летом нам уже просто стали привозить детей и выпускать их. У нас был там мальчик лет десяти, который несколько дней с нами копал, мама привозила его утром и вообще бросала. Я рассматриваю это как высшую форму доверия. К нам приезжает очень много людей, и взрослых тоже, которые, может быть, всю жизнь мечтали быть археологами, и вот у них возможность первый раз себя в этом деле попробовать. Почти всем очень нравится, хотя работа тяжелая, но ты все все время что-то находишь, а это очень интересно.
Непрофессиональные участники имеют совершенно те же шансы найти что-нибудь хорошее, как и профессиональные. Они не всегда поймут, что они нашли что-то очень важное, но найти — найдут. Очень часто это бывает. У нас на раскопках в Иерусалиме одна такая непрофессиональная участница нашла клад — почти 300 золотых монет VII века н.э. Так что — всякое бывает. Это был тот редкий случай, когда сидит девочка с кисточкой и что-то вяло обмахивает. Вот она там что-то этой кисточкой мела. Мы не очень на нее сердились, потому что она не студентка археологии была, вообще непрофессиональный человек. И вот так она дня три что-то мела совершенно бесполезно, мела-мела, а потом хоп — большая золотая монета. Бывает, причем выглядело это как шоколадки в золотой фольге.
Всего оказалось 263 монеты. С золотом ничего не делается, они выглядели точно как шоколадные монетки. Девочка сначала решила, что мы ее жестко разыграли, а потом чуть с ума не сошла от радости. Обычно люди думают, что клад должен обязательно лежать в кованом сундуке или глиняном кувшине. Но если монеты когда-то положили в кожаный кошель или завернули в холщовую тряпку, она за это время уже истлела, и это просто кучка монет.
Самые красивые раскопки в Израиле
Если говорить о библейских временах, то мой любимый памятник — Тель-Хацор. Это потрясающий многослойный памятник библейских времен, эпохи бронзы и железа. Много тысячелетий тому назад это был один из самых больших городов древнего Ханаана. Университетские раскопки за месяц-полтора успевают совсем чуть-чуть, и хотя памятник копают уже несколько десятков лет, до сих пор раскопано меньше 10% его территории, то есть, его хватит на многие поколения археологов вперед. И это настоящая учебная база: почти все археологи, которые учились в Иерусалимском университете, в то или иное время там работали, как студенты или как археологическая команда. И памятник этот прямо овеян древностью. Там работали замечательные люди и это настоящая археологическая школа.
Если говорить о римских временах, то самые интересные, на мой взгляд, памятники — крепость Масада на берегу Мертвого моря, и Иродион, он находится совсем близко к Иерусалиму, в Иудейской пустыне, — две крепости-дворцы царя Ирода Великого. Им две тысячи лет, и там очень красиво, потрясающий пейзаж вокруг. Ты понимаешь, как сложно это было строить, сколько сил на это ушло, и какие нарядные там были построены дворцы. И, конечно, Кейсария на берегу Средиземного моря, наверное, самый мой любимый, ну, кроме Иерусалима, археологический памятник. Это город-порт, ему две тысячи лет.
Это античный памятник, и выглядит он совершенно изумительно на фоне Средиземного моря. Там не жарко, потому что дует бриз, и это очень-очень интересный город, который сначала был римским, потом стал византийским, и жил потом еще долго-долго. Рассматривать его слои на синем фоне Средиземного моря очень интересно.
Израиль — главный перекресток цивилизаций
Специфика израильской археологии состоит в том, что наша земля географически всегда находилась «на проходе». С самых древних времен здесь постоянно все ходили туда-сюда. Если посмотреть на карту, в одну сторону пойдешь — придешь в Месопотамию, к шумерам, вавилонянам и ассирийцам, а в другую сторону — Египет.
Когда эти великие империи шли друг на друга войной, их пути неизбежно пролегали через Ханаан. Это ключевая точка на карте, пересечение разных миров и разных цивилизаций, так было и в древности. Здесь представлено огромное количество культур и исторических периодов. Все, кто этой землей когда-то владели, оставили свой след, причем след материальный, который можно пощупать и увидеть его в раскопках. И египтяне, и вавилоняне, и греки, и римляне, и крестоносцы, и кого-то тут только нет.
Здесь множество памятников, которые начинаются в каком-нибудь третьем тысячелетии до нашей эры, а кончаются буквально вчера, то есть, это места, где люди жили все время — это специалитет восточного Средиземноморья, частью которого является Израиль. В Ливане примерно то же самое, и в Сирии то же, только там последнее время с раскопками дело обстоит не очень хорошо из-за войн. Даже Египет не такой интересный, потому что никакие месопотамцы туда не заходили в древности. Туда пришли греки, и римляне — но все это достаточно ограничено. Древнеегипетская цивилизация — это основное, что там представлено и что там археологи могут найти.
У нас, наоборот, всего очень много, множество слоев, поэтому часто памятник копает не один главный археолог, а несколько, одного недостаточно. Я, например, гораздо хуже разбираюсь в археологии какого-нибудь бронзового века, поэтому, если сверху римляне, греки, византийцы — я знаю, что с ними делать. А когда мы углубляемся вниз, нужны другие профессиональные знания, поэтому на таких многослойных памятниках часто работает целая группа археологов.
Откуда в Израиле взялся цветной мрамор?
У нас в Израиле мрамора нет вообще, его привозили очень издалека, причем из самых разных мест. Он ужасно красивый: белый, серый, голубоватый, желтоватый, желтый, зеленый разных оттенков, пурпурный, всякие полосатые есть. Красивые очень материалы, они очень были дороги в древности, и римляне, которые открыли большую часть этих мраморных каменоломен в разных частях Империи, поставили это дело на поток. Они брали в Египетских горах Верхнего Египта порфир, очень красивый фиолетовый облицовочный камень. Брали там же в Египте гранит, в Греции — зеленый мрамор, в современной Турции, в Малой Азии — белый, серый. Желтый везли из итальянских каменоломен.
Когда мы гуляем по Риму или Константинополю (он же Стамбул), то мы видим все эти цветные мрамора в отделке древних зданий. Это был вопрос престижа, то есть, это не просто за деньги что-то дорогое купили, а с колоссальными усилиями привезли это. Представляете, из Египетских гор надо сплавлять этот груз по Нилу, к Дельте, к Средиземному морю, там грузить на корабли, и оттуда уже везти. Еще нужны мастера, которые умеют со всеми этими материалами работать.
Когда мы в Иерусалиме на наших раскопках стали собирать мрамор из римских и византийских слоев и отмечать на карте, откуда мрамор взялся — это вся Римская империя и даже немножко за ее пределами. Это удивительное дело. Потом в какой-то момент все эти каменоломни перестали работать, и мрамор превратился в жуткую ценность, еще более ценную вещь, чем он был, когда его добывали, потому что брать его было больше негде. Поэтому его выковыривали из всяких старых зданий и вставляли в свои. Вот если мы гуляем, там, например, на Храмовой горе, мы видим, что в зданиях мечетей наверху очень много мрамора. Но в то время, когда эти мечети строились, мрамора уже не добывали. Они его выковыривали из каких-то других мест.
То же самое в Кейсарии — половина кейсарийского мрамора ушла на украшение каких-то совсем других городов и памятников. И просто по камню следить за этим круговоротом сложно, а когда это мрамор, которого здесь нет, он редкий, цветной, его легко заметить и определить, то можно узнать массу интересного. О чем только не узнать — о людях, которые этот мрамор пилили где-то в тех местах, где он добывался. О тех, кто его перевозил, о тех, кто устанавливал эти мраморные плиты на месте.
В Кейсарии нашли мастерскую, где какие-то камнерезы из доставленного туда мрамора делали тончайшие декоративные детали. Ну, детали-то все пошли куда-то по назначению, а их обломки, или брак — то, что не получилось, треснуло, разбилось — прямо кучами нашли на полу какой-то комнаты в Кейсарии. Так поняли, что там сидели специалисты по мрамору. Вот за такими вещами следить интересно.
Римский след
Римляне — самые четкие, самые ясные, самые хорошо себе представляющие, что они делают, люди в древнем прошлом. Мы им очень многим обязаны, я считаю, практически всем. Наша цивилизация во всех ее проявлениях, наши законы, наша армия, наши представления о том, что хорошо и что плохо, кто такие герои, что такое доблесть, какими должны быть мужчины, какими должны быть женщины — все это у нас, как это ни удивительно, от римлян. Ну, не только у нас, вообще у всей западной цивилизации. Римляне очень хорошо знали, что они делают, и твердо верили, что они действуют правильно, куда бы они ни приходили, они делали несколько совершенно одинаковых вещей: они строили города, даже в тех местностях, где городов раньше не было. Они проводили в эти города хорошие дороги. «Все дороги ведут в Рим» — в конце концов, они связывали эти дороги с Римом. Они строили акведуки — мосты для воды, водопроводы, которые приводили свежую воду людям в город. Так они боролись с болезнями, свежая чистая вода — это то, чего в древности очень не хватало. Они возводили мосты. Они хотели таким образом дать людям понять, что жить под властью Рима — хорошо. В этом есть что-то удивительно трогательное.
Понятно, что дороги были нужны, чтобы армия перемещалась, чтобы самим римлянам было удобно. Но заодно это было удобно и всем остальным, и они так действовали везде. Римская империя была очень большой. Поэтому, если мы поедем на экскурсию не только в Италию или в Израиль, в какую-нибудь Кейсарию, но и во Францию, которая была захвачена римлянами, в Испанию, в Британию, или в Ливию в Северной Африке, или в Сербию, мы везде увидим одно и то же: дороги, мосты, водопроводы, бани. Вот эта мудрая имперская политика — мне она кажется очень интересной. И их постройки очень выверенные, очень четкие. Один раз придумали что-то хорошее — и бесконечно это тиражируют. Мы копали большой римский особняк в Иерусалиме, и я приехала в Сербию просто навестить друзей. И мы поехали смотреть римские археологические памятники, и мы увидели точно такой же дом. Это один раз придуманный архитектурный ход, выверенный, идеальный. Кроме того, римляне придумали бетон, что очень помогало им строить, и нам сегодня помогает. И римляне придумали, как строить арки и купола. Это был грандиозный прорыв в строительстве, в архитектуре, если бы не они, все постройки мира выглядели бы совсем по-другому. Ну и язык, конечно, такой понятный, такой ясный. Если вы знаете почти любой европейский язык, что-нибудь на латыни вы да прочтете, как написано, так и читается, четкие буквы.
Археологи тоже ошибаются?
У археологов тоже часто бывают ошибки, они же тоже люди, хоть и прекрасные. Ну, самая известная археологическая ошибка — это история про немецкого археолога XIX века Генриха Шлимана, который искал Трою. Тогда профессиональных археологов не было, все были любители. Он с детства обожал «Илиаду» и «Одиссею» и еще маленьким мальчиком мечтал найти Трою, чтобы увидеть, где разворачивались события Троянской войны. И он нашел Трою. Он нашли Трою, опознал ее, начал ее копать — и, как оказалось, пропустил этот исторический слой. Это тоже был многослойный большой памятник. Копал, копал, копал — и пропустил тот слой, к которому относились события Троянской войны.
Он снес его, они прошли глубже. И вот это как раз к вопросу, как вовремя остановиться. Да. И в итоге все пропало. Потому что в XIX веке копали все памятники целиком, нагоняли несколько сотен рабочих. Мы сейчас так не делаем, мы копаем по чуть-чуть, аккуратнее.
Мы никогда сегодня не будем раскапывать какой-нибудь большой многослойный памятник от начала до конца, мы оставим, ну, как минимум, половину на потом. Причем на потом не себе, а каким-нибудь следующим археологам будущего, которые будут умнее нас, будем надеяться, которые будут располагать какими-то новыми техническими приборами, которые будут помогать им в раскопках. Поэтому мы все не копаем.
Конечно, каждый может ошибиться, но мелкие ошибки — это ерунда: ты что-то неправильно датировал, ты думал, что это римское, оно оказалось византийское. Ну, подумаешь, большое дело, никто от этого не умер, это же не врачебная ошибка, судьбы людей от этого, как правило, не зависят. Но вот если ты уничтожил памятник — это, конечно, страшное дело, его же нельзя заново построить, все, его больше нет.
Сам Шлиман не понял, что ошибся. Бедный Шлиман. Может, это и хорошо. Его сейчас принято ругать, будто мы такие все сейчас умные. Пойдите, вон, найдите какой-нибудь археологический памятник, которому тысячи лет. Вы сначала его найдите, потом раскопайте его идеально без всяких ошибок, вот-то мы на вас посмотрим. Нельзя ругать Шлимана, он делал все, что мог, он очень старался, его надо уважать, конечно. Они нашли очень много другого интересного в Трое, просто тот слой, который он искал — это и для него была бы личная трагедия, — этот слой они пропустили.
Что делать детям, которые хотят попробовать себя в археологии?
Конечно, принять участие в археологических раскопках. Попросить родителей, или самим найти, где рядом идут раскопки, на которые приглашают волонтеров. Прийти хотя бы на денек попробовать, если понравится, походить еще. Так вы узнаете, интересно вам это или нет, и у вас будет замечательный опыт. А в университет поступать — ну, это потом, потом. Можно и до университета еще мноооого чего успеть раскопать, а потом уже поступать в университет.
