О чем эта лекция?
Эти четыре лекции не связаны между собой, но цикл, который мы придумали, объединен общей идеей: базовые понятия археологии Иерусалима и Израиля. Сегодня мы как бы поднимаемся над раскопочной суетой и пытаемся осмыслить что-то сверх того. Наверное, название этой лекции звучит немного нагло, хотя некоторые археологи, конечно, чувствуют себя властителями судеб, и не только людей, которые живут сейчас, но, главным образом, тех, которые жили раньше. Потому что без археологов они бы остались навсегда немы. И мы считаем, что мы даем им если не право голоса, то возможность как-то рассказать о себе. Речь идет о том, что, подобно Юпитеру, археолог оказывает очень большое влияние на современную жизнь (хотя это совершенно не очевидная вещь), на изменения в ней, даже на ее ландшафт, иногда на судьбы людей, на то, как люди себя воспринимают. Археологи дают себе право что-то решать за кого-то, хотя на самом деле они такие же телята, как и все остальные люди.
Великие герои археологии
Некоторые из великих героев археологии прошлого получили мировую известность, совершенно не в силу своей профессиональной гениальности, а замечательным находкам, которые им удалось найти частично в силу своих замечательных профессиональных качеств, частично — благодаря удаче. Например, Ховард Картер. Что он раскопал? Он нашел неразграбленную царскую могилу в Египте, вот он с Тутанхамоном. Сегодня мы осудили бы его, конечно, за многое, например, за ужин при свечах прямо в гробнице. Есть такая знаменитая фотография, на которой запечатлены все, на кого пало впоследствии известное проклятие фараона, да, все они умерли. С 1930-х то годов, ну еще бы. Но вообще, конечно, это был совершенно грандиозный процесс — все эти раскопки. Может быть, он был особенно хорош тем, что впервые после раскопок Шлимана в Трое так широко освещался мировой печатью. И Картер впервые донес археологические идеи, археологический труд до широких масс. Ну и находки, конечно, феерические, что тут говорить. Горы золота — для широкой публики это вопрос существенный.
Леонард Вулли — великий английский археолог, на след которого мы напали буквально два месяца тому назад на своих раскопках в Нессане (Ницане). Леонард Вулли прославился раскопками Месопотамии, в Уре, в первую очередь. Это фотография из раскопок Ура. Он держит в руках арфу, которая хранится сегодня в Британском музее вместе с другими фантастическими вещами: штандарт из Ура, настольная игра «сенет» и многие другие ценные предметы. Замечательный археолог, такой немного демонический тип, посмотрите на него. Шпион, друг Лоуренса Аравийского. Интересный очень персонаж, великий профессионал своего времени.
Иногда на славу археолога влияет не только то, что он нашел, но и то, как он закончил свои дни. Это Спиридон Маринатос. Кто-нибудь слышал эту фамилию? Кто-нибудь отдыхал на Санторини? Она же Фира, она же, можно сказать, Атлантида, греческий остров. Замечательные раскопки Маринатоса проходили в местечке, которое называется Акротири. В Греции, на греческих островах, много мест под названием Акротири, это одно из них. Маринатос копал город позднего бронзового века, который погиб в результате какого-то природного катаклизма. Он верил, что Атлантида — это остров Санторини, и что в этой легенде отразилась судьба этого места. Там есть вулкан, который извергался. Это такие греческие Помпеи позднего бронзового века. Маринатос был одержим этой идеей, и в конце концов нашел это место, которое сегодня называется Акротири. Как оно называлось в древности, мы не знаем. Он раскопал часть города, очень большого поселения с замечательными домами, со всей домашней утварью, с комнатами, мебелью. Все это прекрасно сохранилось, потому что погибло единовременно. Оно не кончалось медленно и печально, люди не уходили, забрав свои пожитки, а вот просто — бум и все. Среди прочих находок, здесь есть потрясающие фрески, которые украшали некоторые комнаты домов этого самого древнего поселения.
Как Шлиман был одержим своей Троей и в конце концов нашел ее (хотя и не совсем ее), но нашел памятник, так и Маринатос. Это история археолога, который всю жизнь бился за какую-то научную идею, и в конце концов доказал всему прогрессивному человечеству, что он был прав. Это здорово! А еще замечательно, что Маринатос погиб на раскопках своего памятника. Это судьба, о которой мечтает каждый археолог. Не правда ли, археологи? Что может быть лучше? В глубокой старости, ну, тут мнения расходятся, то ли на него обрушилась какая-то стенка, то ли на него обрушилась стенка и из-за этого у него случился инфаркт. Так или иначе — он умер прямо на памятнике во время раскопок, и похоронили его рядом, фактически на памятнике, в еще не раскопанной его части. Вот такая легендарная фигура для греческой археологии.
Ну и у нас в Израиле, конечно, тоже таких хватает мощных персонажей. Игаль Ядин — боевой генерал, герой, исследователь, чего он только не исследовал. И древние времена — железный век, и бронзовый век, и читал с листа кумранские свитки. Раскопал два, пожалуй, самых важных в Израиле памятника — один ветхозаветный, это Тель-Хацор, и второй — Масада.
На этой фотографии он спускается по ступенькам северного дворца, а за ним семенит Давид Бен-Гурион, премьер-министр Израиля. Вот даже руки ему не подает пожилому человеку, он такой вот военный, потом политик. Очень важная фигура, в определенной степени сформировавшая сознание израильтян и их связь с древней историей, что является одной из важнейших функций археологии, особенно в молодых государствах, каким был в 1960-е годы Израиль.
Книга «Масада» Игаля Ядина была и есть буквально в каждом израильском доме. Детям ее дарили на бар-мицву, на совершеннолетие. Это был такой стандартный совершенно подарок, потому что это история древних евреев, которые борются за свою свободу. Поколения израильтян выросли на этой книге. Она действительно очень хорошо написана и переведена на русский и на английский. Прекрасная книга, очень захватывающее популярное археологическое сочинение. Читать интересно и взрослым, и детям.
Ядин немножко подпортил себе конец биографии своими политическими закидонами. Ничего из этого, конечно, не вышло. Ему казалось, что раз он генерал и, тем более, археолог, который привык повелевать массами людей, то и политическая карьера сложится у него хорошо. Это у него получилось не очень хорошо, его там быстро запутали. Но, конечно, он очень важная фигура.
Да, это самая умилительная фотография. Это Эхуд Нецер, можно сказать, наш учитель, который был воспитателем целых поколений археологов-классиков Иерусалимского университета. Он занимался разными вещами. Вообще-то он был архитектор по первой и основной своей специальности. Он копал памятники, связанные с Иродом Великим, всю жизнь искал могилу царя Ирода и в конце концов обрел ее в Иродионе. Ну и Ирод, да, догнал его немедленно. Он погиб как раз после того, как была обнаружена эта гробница с разбитыми в мелкие крошки тремя саркофагами. Предполагается, что самый нарядный принадлежал самому Ироду, вот он позирует с этим свеженайденным и свежеотреставрированным саркофагом на пресс-конференции в Иерусалимском университете, или в музее Израиля, где его склеивали. И он погиб, обсуждая на памятнике выставку удивительных находок Иродианского мавзолея, сорвавшись вниз в арену театра, который только что раскопал.
Это было в 2007 году, и буквально на глазах всех собравшихся он — замечательный археолог, преподаватель, автор множества научных трудов, — превратился в мифологического персонажа. Это красивая смерть. Он, уже старый человек, наконец нашел этот мавзолей, вот, главная цель его жизни достигнута: у него были дети, внуки, все хорошо, и вот такой финальный аккорд. Не думайте, что я шучу, это правда замечательный конец, венец жизни археолога.
В общем, очень много интересных, ярких людей в нашей профессии крутится. На самом деле, все люди интересные, но среди археологов очень много действительно необычных людей.
Один из них — Халид Асаад. Я практически уверена, что до его смерти никто из вас ничего о нем не знал, ну, разве кто-то специально интересовался археологией Пальмиры. Он был казнен игиловцами, которые требовали от него выдачи пальмирских сокровищ. Когда они первый раз заняли Пальмиру, его пытали, страшным образом казнили. Он образец археолога, который не был каким-то мировым светилом, но который просто честно всю жизнь делал свое дело. Он был главным хранителем Пальмирского музея, главным археологом памятника. Это не значит, что он там все копал, просто у каждого большого памятника есть свой главный археолог. Он встал на защиту древности и из-за этого погиб. Сейчас он очень известный человек в гуманитарных дисциплинах. Есть премия его имени, в его честь проводят конференции, издали несколько книг. Простой труженик археологической науки, который так героически завершил свою жизнь.
Кто такие археологи?
Все это наводит нас на мысль о том, что если широкая публика вообще как-то иногда задумывается о том, кто такие археологи, то они воспринимаются как романтические фигуры. У археолога интересная жизнь. Иногда он находит что-нибудь очень важное. Он вообще все время, или она, что-то находит.
Когда люди приезжают на раскопки, они обычно спрашивают: «А если вы ничего не найдете»? Так не бывает, потому что мы же не начинаем копать рандомально, где попало. Есть, конечно, ощущение, что практически в каждом месте там внизу есть что-то интересное. Мы же не просто так приходим куда-то и начинаем там копать. Этому предшествует долгий и вполне научный процесс. Почти никогда не бывает так, что копаешь и ничего не находишь.
В таких местах, как Израиль, или Италия, или Греция, или Турция (список можете продолжать, он будет довольно длинным), даже если нужно выкопать яму под фонарный столб, скорее всего в этом одном абсолютно случайном квадрате что-нибудь да найдется — либо кремневые орудия, отщепы, либо какие-нибудь черепки, да, битая керамика. Либо еще какие-то следы человеческой деятельности, которые говорят о том, что когда-то в древности здесь жили люди. Но где же они здесь не жили? Они здесь везде и жили, и умирали, и везде в слое как-то присутствуют. Поэтому почти всегда, в 99,9% случаев, археолог, когда копает, он что-нибудь находит. А иногда находит — хопа! — и могилу Тутанхамона. Это бывает реже, чем черепки и кремневые отщепы, но тоже случается.
Археологи — это мост между прошлым и настоящим, и если они удачно умеют преподнести свои находки широким массам, то они действительно становятся теми, кто соединяет людей настоящего с их прошлым. Настоящим прошлым или придуманным прошлым — это уже вопрос интерпретации, об этом мы поговорим на одной из следующих лекций. У нас будет лекция про нарративы в археологии и их нечеловечески мощную силу.
Археологические занятия требуют разного рода знаний. Конечно, таких гигантов Возрождения, как какой-нибудь Леонард Вулли, в наши времена среди археологов уже не водится. Как в любой специальности, мы все сужаем свой профессиональный специалитет до каких-то более или менее узких областей. Но, тем не менее, занятия археологией требуют все время балансировать между точными науками, то есть, настоящими науками, и гуманитарными. Есть археологи, которые совсем ушли в точные науки, но они все еще археологи. Есть такие, которые остались или еще дальше ушли в какие-нибудь гуманитарные.
Например, человек, который специализируется на классической Греции, наверняка умеет читать греческие античные надписи. Этому не учат в институте археологии. То есть, это требует каких-то специальных отдельных знаний, специальной учебы. И есть люди, которые занимаются изучением почв, почвоведы, это требует занятий химией параллельно с археологией. Я беру две крайности, но, на самом деле, эта градация практически бесконечна. Тем не менее, каждый из нас должен знать что-то общегуманитарное и что-то технически научное. Я не знаю почти ничего технического, но выезжаю за счет широких гуманитарных знаний, а есть те, что наоборот. Я не буду заниматься теми областями археологии, которые требуют больше физики и химии, чем чтения древних надписей или истории искусств.
Археологическое воображение
Занятие археологией требует развитого воображения. Вышла даже книга такая — «Археологическое воображение», крупного теоретика археологии Майкла Шэнкса. Очень интересная, кстати. Речь не идет о том, что археолог должен высасывать из пальца и что-то придумывать, хотя изредка такое тоже случается. Но очень часто то, что мы находим, требует такого осмысления, что без воображения вообще не поймешь, что ты, собственно, нашел. Если мы копаем сложный памятник, который состоит из нескольких слоев, от этих слоев, как правило, остаются «рожки да ножки», да, какие-то там фундаменты стен, какие-то жалкие обломки. Взять хотя бы стены. Когда-то стояло здание, было чем-то перекрыто, там была крыша, люди были в доме, или в каком-нибудь святилище, или вот тут у них была кухня, они что-то готовили, была труба, через которую выходил дым, что-нибудь в этом духе. Но у нас-то остался только контур стен, а под ними оказываются стены какого-то другого городища, более раннего, а над ними оказываются стены следующего, иногда одна стена прилепляется к другой. Короче, нужно обладать хорошо развитым пространственным воображением, чтобы восстановить это устройство. Не таким, как у архитектора, наверное, но надо к этому стремиться, потому что ты должен представить себе эти стены. Как они могут сходиться, расходиться, пересекаться, имеют ли они какое-то отношение друг к другу или принадлежат разным слоям.
Если ты копаешь период ранней бронзы, то стены, которые ты воображаешь, не будут выстроены из точно обтесанных мраморных блоков, как стены какого-нибудь Парфенона. Если мы будем воображать там стены Парфенона, это воображение никуда нас не приведет. Но, тем не менее, оно необходимо.
Другой пример, для чего нужно воображение. Довольно часто мы находим обломок какого-то предмета, который не можем сразу опознать. Надо догадаться, чем он был, частью чего он является. Как всякое воображение, это требует знаний, насмотренности. Надо как-то его покрутить, посмотреть, представить его целым. Нет, не так. А может быть, вот так. А может быть, вообще вот так. Это напоминает мне что-то, что я видел в Британском музее. Или у коллеги на других раскопках. Или еще где-нибудь. Это все воображение.
Синдром героя
Вот такие разрозненные требования формируют археолога как практически сверхчеловека, как вы уже, наверное, поняли. Это тоже не я придумала. Теоретики, которых особенно много в Соединенных Штатах и в скандинавских странах, занимаются разработкой этого вопроса и уверяют, что очень многие археологи страдают синдром героя.
Мы все время что-то спасаем. Даже наши раскопки, которые предшествуют какой-нибудь строительной деятельности, называются «спасательными раскопками». Мы спасаем древности. Ну или «охранными», мы их охраняем. Это тяжелая работа, люди должны быть атлетические, которые не устают ни на жаре, ни на холоде. Работа, которая сочетает в себе интеллектуальный труд и физический формирует из нас практически сверхлюдей, вы можете подойти, всех нас потрогать, здесь есть несколько археологов. Нужно все время куда-то ездить, это длинное путешествие. Археолог, один или с другом, проходит десятки километров во время археологических разведок. Исследует что-то и наносит на карты. Тот же Леонард Вулли и его друг Лоуренс Аравийский обошли практически весь Ближний Восток. И все нанесли на карты, не только археологические памятники, но и многое другое. Что очень пригодилось потом, буквально несколько лет спустя, когда началась Первая Мировая война, и Османскую империю стали мутузить всякими разными способами.
Это одинокое путешествие, все мы такие сильные люди, как геологи, которые куда-то идут с рюкзаками. Красота, герои.
И, что самое главное, весь этот нечеловеческий труд не компенсируется деньгами. Потому что археологи в любых странах мира получают, как правило, очень мало. Наоборот, мы все время озабочены тем, чтобы денег где-нибудь найти, не на то, чтобы разбогатеть, а на то, чтобы дальше копать, например, или что-нибудь разведывать. Конечно, это героические личности.
Говорят, что некоторые идут еще дальше и начинают чувствовать себя, ну, буквально какими-то демиургами, потому что ко всему этому романтическому ореолу добавляется еще то, что археолог должен командовать, руководить большими группами людей, ну, назовем их рабочими, сотрудниками, он все время должен отдавать какие-то ценные указания, если не приказы. Представляем себе сразу такую колониальную картину: какой-нибудь Вулли или Говард Картер, сотни его рабочих из местных с корзинами носят землю, а он в бриджах, в белой рубашке, с шейным платком. Они никогда не пачкались. Или какая-нибудь Кэтлин Кеньон в платье с ниткой жемчуга.
Менторство — такая же важная часть работы, потому что мы должны все время направлять своих молодых коллег, студентов, чтобы они сначала помогали нам, а потом занимали наше место у станка. На раскопках археолог не бывает один, всегда есть другие археологи, которые ему помогают.
Дальше начинаются анекдоты: «группа опытных археологов нашла группу неопытных археологов», но это наставничество — часть профессии. И это, конечно, тоже способствует излишнему повышению самооценки, как ни крути. Это все профессиональная деформация, как у экскурсоводов, у учителей, у всех людей, кто привык кого-то поучать.
И еще один очень интересный аспект: результат работы археолога практически не поддается проверке. Потому что раскопать памятник можно только один раз. Археолог фактически уничтожает слой, он раскапывает один слой, потом переходит к следующему, потом к следующему, а потом он что-то пишет про это. Как мы можем его проверить? Да никак, по большому счету. Поэтому, я не знаю, как мои коллеги, но когда я беру в руки какую-нибудь местную археологическую книжку, я смотрю на автора. Если я знаю, что автор — серьезный человек и все внимательно фиксировал, я читаю эту книгу с доверием. А если я знаю, что автор — так себе археолог, руководит хорошо, а копает не очень, то я читаю эту книжку с большим подозрением и на всякий случай ничему не верю, потому что у меня же нет никакой возможности его проверить.
Мы все ходим друг другу в гости на раскопки. Если ты приходишь на раскопки и в процессе что-то там рассмотрел, а потом читаешь что-то, думаешь: минуточку, позвольте, ну я же видела, что там все было совсем по-другому! Поди, докажи. Только сам археолог и его сотрудники отвечают за результаты, которые они представляют профессиональному сообществу, а проверить ничего нельзя. Эксперимент повторить нельзя, потому что раскопать можно только один раз.
На этом основании некоторые излишне критичные граждане считают, что археология — это не наука. Потому что наука — это когда эксперимент можно повторить и проверить, корректно ли он был произведен, на тех же самых условиях. Если эксперимент повторить нельзя — значит, это не наука. Ну ладно, психология — не наука, но театроведение, искусствоведение, литературоведение, филология, всякие есть науки. Археология, конечно, полуточная наука, и да, действительно, результат не поддается проверке.
Со всеми этими профдеформациями бороться можно только двумя способами. Во-первых, чувство юмора. Не надо так всерьез себя воспринимать, что ты создаешь миры или, наоборот, их уничтожаешь. А во-вторых — занятия археологией, конечно, дают совсем другую историческую перспективу. То есть, ты понимаешь, что все тлен, все проходит и это пройдет, и мы тоже часть вот этой вот длинной цепи поколений. «Род проходит, и род приходит, а земля пребывает вовеки». Какие бы мы ни были ученые люди. Потому что те вещи, с которыми мы имеем дело, они больше нас, существеннее и важнее.
Вот это хорошая фотография начала 1970-х годов, которая показывает маленьких человечков, копошащихся у стены Храмовой горы. Это раскопки Беньямина Мазара в Иерусалиме после Шестидневной войны, которые шли несколько долгих лет и до сих пор еще публикуются. Тогда было принято копать в одних шортиках. Ну и шапочка. Ну да, трусы такие спортивные. Потому что жарко, солнце. Сейчас археологи все ходят в длинном — длинные рукава, штаны, прячутся от солнца всеми возможными способами и наставляют волонтеров и студентов: нет, раздеваться не надо, наоборот, надо одеваться.
Эти маленькие человечки у очень большой, очень древней стены. Конечно, по этой фотографии невозможно судить о том, какой слой они копают. А на этих раскопках слоев очень много, и стена, которую мы видим, иродианская, то есть, ей две тысячи лет. И там есть всякие достройки более поздние сверху. Эти раскопки, как почти любые раскопки в Иерусалиме, были многослойными, там был не только иродианский слой, там есть и железный век, который ниже, то есть, условно, скажем, две тысячи шестьсот, две тысячи четыреста лет назад. И слои, которые гораздо позже, вплоть до исламских и османских, можно сказать, вчерашних. И вот эти маленькие люди у большой стены демонстрируют нам, какими серьезными вещами мы занимаемся.
Это клейменый кирпич из одного из зиккуратов Ура. Четыре тысячи лет назад по нему прошла собака. И вот эти собачьи следы, которым четыре тысячи лет, они, наверно, даже больше, чем всякие философские размышления по поводу этой стены, соединяют нас с прошлым. Потому что представить себе собаку, которая четыре тысячи лет назад прошла по этому еще не обожженному кирпичу и навсегда осталась с нами — это так легко дает нам возможность перепрыгнуть туда, в древний Ур. Мы не можем прочесть, конечно, этот, это клинописное клеймо, но собаку можем представить себе легко. И как изготовитель кирпичей на нее наорал и погнал ее — тоже легко можем себе вообразить. Собаки, кошки, лисицы, шакалы и даже маленькие дети с завидной регулярностью топают по кирпичам всех исторических периодов. И на римских кирпичах и римской черепице такое находят очень часто. Или вдруг ребенок, который только начал ходить, так пробежал, хоп-хоп, маленькими ножками. И сейчас можно уже составить целые большие каталоги этих следов.
Моральный кодекс археолога
Во всех развитых странах археологические сообщества сами решили создать некие этические кодексы, в которых будет прописано, как археологи должны себя вести. Кроме совершенно ясных вещей — не драться с сотрудниками или запретить сексуальные домогательства, — это свод этических правил, которые касаются работы. Как вы сейчас увидите, часть, можно отнести почти к любой специальности, а часть касается исключительно археологии.
У нас в Израиле несколько лет назад была тоже создана такая профессиональная гильдия, которая сейчас, к сожалению, дышит на ладан, Израильская археологическая ассоциация, одной из задач которой было сплотить всех профессионалов, работающих в археологии, и создать такой этический кодекс. Мы пользовались для этого образцами из других стран, ну и результатами обсуждения, которые проводились внутри профессионального израильского археологического сообщества.
Это вступление к этическому кодексу. «Длительные периоды заселения оставили свой след во всех регионах Земли Израиля, сформировав уникальные ландшафты, усеянные остатками человеческой деятельности всех эпох и форм. Это богатое и сложное культурное наследие не является чьей‑то собственностью и представляет собой общее достояние. Археология служит основным инструментом для изучения этого наследия и его интерпретации на благо всего человечества. Археологические остатки в Израиле — уникальный и уязвимый ресурс, который невозможно заменить или восстановить. Поэтому все, кто занимается археологической деятельностью (раскопками, обследованиями, надзором, а также обработкой, уходом и сохранением находок), должны делать это тщательно, осознанно и в соответствии с высочайшими профессиональными стандартами».
В общем, все понятно, да? Археолог должен браться исключительно за те проекты, которые ему под силу провернуть. С левой стороны, Вулли не отпускает нас сегодня, его светлый образ витает над нами. Это его раскопки в Уре, так называемая «Шахта потопа», пример огромных археологических раскопок. Рабочие выстроены там для масштаба, да, это отнюдь не все рабочие, их там были сотни, если не тысячи. Понятно, что юный археолог, который вчера закончил университет и получил корочку, не может возглавить такой проект. Даже не всякий Леонард Вулли может, это очень сложная работа. Археолог должен браться только за то, что он знает. Конечно, он должен стремиться к тому, чтобы изучать новое, но он не может браться за памятник, который он не знает с точки зрения его материальной культуры. Например, я не буду копать городище каменного века, я ничего в нем не пойму, не смогу раскопать его правильно и загублю этот памятник. Я не увижу того, что надо, я пропущу какие-то очень важные находки, решив, что это просто совершенно никому не нужные обломки. Потому что на раскопках, к которым привыкла я, от позднего бронзового века и до Средних веков, мы такие вещи не берем, мы их выбрасываем через плечо. А это неправильно. У каждого периода и у каждого рода памятника своя методология.
Конечно, мы все знаем какую-то базу, но, если тебе предлагают: «Там сверху Византия, ты там покопай, а внизу какой-то каменный век, ну что там этого каменного века, какая-то чепуха, ты справишься». Соглашаться нельзя, мы все испортим. Византию, может быть, мы раскопаем хорошо. Ну и наоборот, конечно, то же самое: «Да сносите вы эту Византию, там какая-то ферма, Господи, а под ней, а под ней! Прекрасный памятник, железный век, там много слоев. Кому нужна эта Византия, вы за неделю с ней закончите». Так тоже нельзя. А что же делать археологу, если он хочет соответствовать этическому кодексу?
Разумеется, пригласить коллегу, который понимает. Он, конечно, сочтет это за счастье и мы прекрасно с ним проведем время даже до того, как дойдем до неолита. А если у меня там памятник времен царя Давида, железного века, один, а над ним что-нибудь византийское, ну я надеюсь, что друзья тоже меня позовут и скажут: «Вот тебе неделя, 40 рабочих, действуй». Надо звать друзей. Вообще работа такая, требующая большой коллегиальности.
Археолог должен быть на стороне древностей
Археолог должен всегда быть на стороне древностей. А на чьей еще стороне он может быть? Мирных жителей? Государства? Строительных подрядчиков? Начинаешь думать: «Ведь он, бедолага, не виноват, он собирался строить какой-то новый жилой район, а тут нашлось что-то ценное. Он же не виноват, а теперь его наказывают, он должен за все это заплатить, за все эти раскопки». Я понимаю, он дышит нам в затылок, у него там тоже сроки, он теряет каждый день свои миллионы. А нас вообще это не должно интересовать! Ну и пусть теряет, он еще свое заработает. Или люди уже купили квартиры — тоже подождут. Знаете, ничего, пусть подождут. Если не из-за нас, так из-за чего-нибудь другого задержатся они с получением своих квартир. Никто в Израиле никогда не въезжает вовремя в новопостроенные квартиры. И не в Израиле тоже, кстати. Всегда из-за чего-нибудь что-нибудь задерживается, сантехнику не подвезли, маляры не вышли. Нам совершенно должно быть все равно, какие колоссальные расходы несет подрядчик из-за того, что мы тут что-нибудь должны докопать. Мы не должны подсчитывать те деньги, которые тратятся, только если мы сами не ищем себе деньги на проекты. Я говорю об охранных раскопках, конечно.
Вы считаете, что государство заинтересовано найти дворец царя Давида? К сожалению, государство даже в этом не заинтересовано, верите ли? Даже во дворце царя Давида оно не заинтересовано. Дворец царя Давида, который как будто бы раскопала, светлой памяти Эйлат Мазар, который, скорее всего, никаким дворцом царя Давида не является, но это отдельная тема. Деньги на раскопки давало вовсе не государство, их приходилось искать у каких-то американских евангелистов, назовем их условно так, чтобы не вдаваться в ужасные подробности. То есть, какие-то частные люди, которые хотели увидеть дворец царя Давида, они и давали деньги на эти раскопки, а вовсе не государство, которое совершенно не заинтересовал дворец царя Давида. А чего же хочет государство?
Вот, например, инфраструктурный объект — трамвай. Сколько лет продолжается эта волокита с трамваем? С середины 1990-х годов, если не с начала. Нет, раскопки начались в начале 1990-х годов, там уже сейчас ходит трамвай, где в 1990-е годы были раскопки. Все валят на археологов, как всегда, но иерусалимские жители же видят, как Хевронскую дорогу то раскопают, то закопают, то раскопают, то закопают. Это не археологи! Археологи там уже прошлись, они уже там все разведали, что-то выкопали. Сейчас, ну как обычно, все эти трубы и кабели каждый прокладывает сам, каждая служба.
Под это дело улицу раскапывают, кладут какую-нибудь одну трубу, а в ней два кабеля, потом закапывают. Через полгода приходит следующая служба, опять раскапывает улицу, кладет там свою трубу и кабель, повреждая трубы предыдущей. И тогда первой службе приходится возвращаться и чинить свои трубы.
В общем, все это не должно нас интересовать, потому что нас должно интересовать только одно: судьба древностей. А какова судьба древностей, по которым пройдет трамвай? Она печальна, понятно. Это только так говорится, что мы их охраняем, мы их только документируем, и тем самым даем им какую-то иллюзорную жизнь в публикациях, в вещах, может быть, на выставках, в своих рассказах. Но фактически мы их уничтожаем, мы их разбираем, слой за слоем. И чтобы обеспечить вот это подробное документирование, нужно время и внимательная работа. Поэтому нас интересуют только древности.
Археологические подделки
Археолог не должен и близко подходить к тем, кто торгует древностями, потому что это представители прямо противоположной силы: как киллер и хирург. Археологи и те, кто торгует древностями. Почему? Среди них есть тоже очень много вполне образованных людей, даже с археологическим образованием, вполне формальным. Почему тогда нельзя?
У этих вещей нет надежного провенанса. На этот рынок попадают вещи, которые в результате грабительских раскопок изъяты из своего археологического контекста. Все эти красивые целые кувшины, которые вы видите в магазинах антиквариата, гуляя, например, по Старому городу, или, совершенно напротив, по Блумсбери в Лондоне. Что это? Это вещи, которые вынули из гробниц, которые кто-то нашел раньше археологов. Почему я так твердо говорю «из гробниц»? Потому что целая посуда почти всегда сохраняется именно в гробницах. Их туда поставили, вход замуровали, и там оно себе стояло спокойно до наших дней. На памятнике обычно посуда битая, очень редко мы находим какие-то целые предметы.
Нужно опасаться находок, которые не имеют четкого археологического происхождения. Во-первых, внимание ученых к таким вещам поощряет черную археологию и поднимает цену этих вещей. А во-вторых, потому что среди них очень много фальшивок. На YouTube висит какая-то моя старая лекция, довольно длинная, про фальшивки в археологии. Кому интересно, можно ее найти. Просто верьте: их очень много. И каждый раз, когда серьезный ученый берется за публикацию какого-то предмета, который появился неизвестно откуда, или был куплен на рынке в антикварном магазине, он рискует нарваться на подделку.Потому что, чтобы знать, подделка это или нет, нужно прибегать к естественно-научным методам. А люди, которые читают древние надписи, как правило, не владеют этими способами работы.
Это самые известные израильские подделки последних, даже, скажем, десятков лет. Надпись, повествующая о ремонте Иерусалимского храма, ни много, ни мало, царя Иоаса. Гранат из слоновой кости, в свое время приобретенный музеем Израиля, на котором написано, что он принадлежит Храму. И оссуарий, то есть костный ящик, некого Иакова, жившего в первом веке нашей эры. На оссуарии написано имя, как тогда делалось на всех таких костных ящиках. К имени приписали «сына Иосифа, брата Иисуса». То есть это была костница какого-то совершенно неизвестного нам Иакова. Чтобы сделать его Иаковом, братом Господним, как его называет Евангелие, надпись пришлось дополнить.
Надпись Иоаса фальшива вся целиком. Гранат абсолютно настоящий, как и оссуарий, но надпись на нем фальшивая. Его убрали из экспозиции, как доказанную фальшивку, потому что сам гранат — ну, подумаешь, гранат. Что мы, гранатов из слоновой кости не видали. Да тут таких гранатов… Вся прелесть этого граната была в том, что палеоивритским письмом на нем нечто написали.
Конечно, резные вещи из слоновой кости времени поздней бронзы и железного века тоже ценятся, но это все же не такая уникальная вещь, чтобы деньги по подписке собирать на их приобретение. Предполагалось, что это единственный предмет из Соломонова храма, от которого, как мы знаем, ничего не осталось материального, что можно было бы руками потрогать. Только этот гранат, чудесным образом попавший в руки одного известного торговца антиквариатом.
Я понимаю, что фальшивки — тема интересная. Пожалуйста, найдите мою лекцию и посмотрите ее. Со времен великого французского археолога Шарля Клермон-Ганно, работавшего в Иерусалиме в XIX веке, мы знаем, кто, когда, как и почему изготавливает археологические фальшивки, особенно на Святой Земле.
Тут есть очень большой соблазн для археолога. И, между прочим, когда мы писали этический кодекс, многие критиковали нас за отношение к вопросу провенанса. Особенно люди старшего поколения. «Я тебе Ковчег Завета завтра принесу, а ты скажешь, что у него нет провенанса»? Да! Скажу! И не буду публиковать! Почему? Потому что, скорее всего, это будет фальшивый Ковчег Завета. Вообще, подделывают обычно печати и надписи, ну, это местный специалитет. В Греции подделывают что-то другое, а у нас — вот это. И чтобы ветхозаветное такое было. Ну или прям чтобы брат Иисуса сразу, если новозаветное, не менее. Это пользуется наибольшим успехом.
Я прекрасно понимаю, что очень часто ученому чрезвычайно тяжело отказаться от публикации вещей, у которых нет провенанса. Но на сегодняшний день мировое археологическое сообщество этот вопрос для себя решило. К публикации в большей части ведущих научных журналов такие вещи просто не принимаются. Вот ты получил Ковчег Завета, описал его, а у тебя статью никуда не примут, ни в какой уважающий себя журнал, потому что провенанса у него нет. Мы не знаем, откуда он взялся.
И даже если эта вещь не фальшивая, совершенно ясно, что для того, чтобы она попала в руки торговца антиквариатом, кто-то разграбил какой-то памятник. Исключение мы можем сделать для вещей, которые попали в коллекции европейских музеев, неизвестно как, но давно. Кто-то там что-нибудь в 20-е годы XX века купил в Каире на рынке. Это можно публиковать? Можно. Но если вчера купил в Каире на рынке — то нельзя. И этот срок по-разному рассматривается, и он оговаривается. Для тех, кто работает с музейными коллекциями, часто это очень большая проблема, но на сегодня по этому поводу есть абсолютный консенсус.
Есть уморительная совершенно история про свинцовые кодексы из Иордании. Лет 15 назад уже было дело, может даже чуть больше. Три книги успели про них издать. Вы посмотрите на эту феерическую вещь, которая выглядит как сброшюрованный блокнот. Это таинственные кодексы, то есть, книги, да, напоминающие современные книги, с массой таинственных знаков. Вот этот милый человек, который работал спасателем на Мертвом море (я его лично знала до того, как он стал находчиком важных свинцовых рукописей), вернее, его дедушка нашел их в пещере в Иордании. Ученые, как свойственно им, скрывающие всю главную информацию, которая написана в таинственных книгах, вообще отказались это воспринимать всерьез. Вышло три толстенных книги, которые трактуют то, что написано и изображено на этих тетрадных свинцовых листах. И мировая общественность так забурлила, что некоторым ученым все-таки пришлось отвлечься, вылезти из башни из слоновой кости и разобрать по полочкам все эти символы и значки, которые кто-то трудолюбиво нанес на свинцовые листы. Но вот эта спиралька, мне кажется, их подвела.
Она очень смешная и вообще ни на что не похожая. Хотя символика вся, да, действительно, откуда-то взята. С древних монет или еще каких-то других вещей. Но кто-то вот, да, провалился в эту ловушку для слонопотамов. Так делать не надо!
То какое-нибудь там Евангелие от Иуды, то Туринская плащаница. Ну, сами понимаете, таких вещей много, и, кстати, о подделках, которые изготавливались в древности. Мы знаем, что это было вполне почетное и доходное дело — подделка реликвий. «Баудолино», небось, читали?
Мы не знаем, кто сделал эту подделку. Я думаю, что у дедушки еще были бы шансы это хорошо толкнуть. Но у молодого человека шансы уже понизились. Дедушка был все же хронологически ближе к кумранским свиткам.
Что еще должен археолог?
Что еще должен археолог? Археолог должен делиться знаниями. С этим, мне кажется, у археологов совершенно нет проблем. Все археологи с большим удовольствием объясняют, чем они занимаются и воспитывают юную поросль. Меня воспитывали, я воспитываю. Мне кажется, все хорошо с этим справляются.
А вот с публикациями результатов своей работы у археологов проблем гораздо больше, чем с менторством. А это необходимая с этической точки зрения часть археологических исследований. Потому что ты все раскопал, памятника нет. И что? И с чем мы остаемся? Если ты не издал финальный отчет — толстую и скучную книгу, которую писало много-много авторов, если ты не издал этот толстый том со всей информацией о том, чего уже, в общем, и нету, то ты просто поиграл в песочек в свое удовольствие.
Конечно, все археологи гораздо больше любят копать, чем сидеть и перебирать что-то, и нудно это излагать, и подробно описывать. Зачем это подробно описывать? Чтобы другие, кто не может посмотреть, могли все это себе представить, оценить результаты твоего труда. И не какую-то там статью издать типа: мы нашли церковь, которую видел Лоуренс Аравийский. Нет. Все должно быть описано подробно, сколько мозаичных камушков приходится на 10 квадратных сантиметров, какие цвета, какие геологические породы использованы.
Это все ужасно скучно, но абсолютно необходимо. Не многие птицы доживают до тех времен, когда толстые тома археологических отчетов о них занимают большое место на полках археологических библиотек. Вот это мне попались греческие полки в библиотеке Службы древностей. И я их сфотографировала, потому что отчеты так красиво стоят. Но уходят долгие годы, прежде чем все это выходит, если выходит вообще.
Мы часто сталкиваемся с ситуацией, что раскопки, которые закончились 30, 40, 50 лет назад, до сих пор не опубликованы. Или опубликованы только частично. И речь идет не то что о каких-то там завалящих памятниках, а даже о самом Иерусалиме. Ситуация с публикациями такая печальная, она вообще настолько драматична, что в свое время другой мой учитель, профессор Йорам Цафрир, замечательный археолог-классик, выступил с предложением объявить на 10 лет мораторий на раскопки.
Его предложение было встречно археологической общественностью веселым смехом. Но для чего он это предлагал? Чтобы хотя бы чуть-чуть преодолеть эту пропасть (в два прыжка) между раскопками и финальными публикациями. Посадить всех писать. Вы все написали? Сделал уроки на завтра? Делай на послезавтра. Ты свое все опубликовал — молодец! Иди публикуй кого-то, кто уже умер. Археологи тоже умирают. Их раскопки фактически умирают вместе с ними. Пока не находится какой-то героический человек — мы возвращаемся к образу культурного героя-археолога, — который берет на себя тяжкий груз публикации не своих раскопок. Это страшное дело, скажу я вам. Хорошо, если те раскопки велись как надо, все аккуратно записывалось, можно свести какие-то данные. А если археолог так, гулял в пробковом шлеме, и просто ему нравилось играть в песочек, то публиковать его раскопки — очень тяжелое дело. И у нас есть такие герои. Более того, почти каждый из нас имеет дело в тот или иной момент своей археологической жизни с тем, что надо заниматься результатами чьих-то старых раскопок. Если археолог жив, это, в общем, не много добавляет. Если спросить человека, что 40 лет назад он делал в квадрате А7 на глубине 4 метров, и он вам ответит, то это особенно подозрительно. «Да, да, как сейчас помню, там было две кастрюли и четыре кувшина». Ну, вы понимаете, это в чистом виде ложные воспоминания, никто такого помнить не может.
В общем, все посмеялись, идея моратория, конечно, накрылась медным тазом, потому что копать всем нравится, но самое главное — не только поэтому, а потому что раскопки только университеты ведут, ведомые своим научным любопытством, а остальным-то надо заниматься совсем другим.
Спасательные раскопки
Очень часто нужно немедленно спасать древности. А древности надо спасать, особенно в тех случаях, когда у нас каждый населенный пункт увеличивается примерно в 8 раз, потому что в Израиле большой спрос на новое жилье. И в самых неожиданных местах вдруг прирастают не новые районы, а прямо целые новостроечные, можно сказать, города. Вот какой-нибудь Явне. Ну, небольшой был город. А теперь там рядом с этим Явне собираются строить еще пол-Явне. Кирьят-Гат — там еще целый Кирьят-Гат. Да любой почти населенный пункт в Израиле, какой ни возьми, везде готовятся или уже ведут очень большое строительство. И под это дело Служба древностей Израиля, основная структура, которая занимается раскопками того, чему угрожает строительная деятельность, придумала такой формат: мегапроекты. То есть, это колоссальных размеров раскопки, с которыми прежде израильская археология почти никогда не имела дела. Представьте себе, каждая вот такая сота — это квадрат 5 на 5 метров, чтобы вы поняли, о каком масштабе мы с вами говорим. Это колоссальные проекты, на которых работают сотни людей, десятки археологов. И все это еще надо как-то потом публиковать, вот что удивительно. А как это публиковать?
Ну вот, вроде бы разработан механизм. Один из таких памятников, который находится совсем близко к Иерусалиму, Тель-Моца, некоторые из здесь присутствующих там копали. В Моце одновременно несколько памятников, там есть храм железного века, это отдельная история, а есть неолит, халколит, ранние периоды. Огромные раскопки, которые уже частично опубликованы. Вышел очень-очень толстый том. Я не могу судить, насколько эта частичность частична. Подозреваю, что она очень частична. Но пока что это первый финальный отчет этих самых мегапроектов. И Тель-Асур, ранний бронзовый век, в основном, он тоже на пути.
Иногда делают так: просто меняют экспедиции. Вот это раскопки в Тель Явне, колоссальных размеров, которые ведутся в последние годы. Это кусок, который был раскопан первой экспедицией. Потом сказали: «Так, все, вы закончили, идете домой писать отчеты, вы пишите отчеты». Заходит следующая экспедиция копать следующие куски. Их тоже уже освободили, и сейчас в Явне работает уже третья экспедиция, все это экспедиции Службы древностей. Одновременно копается множество участков. Археологов не хватает. Я бы тут сказала: «Все в археологи!» Платят мало денег. Поэтому могу сказать: «Все в археологи, друзья! Ну, платят мало денег, ну, какое это имеет значение, в самом деле? Такая интересная специальность!» Что чистая правда.
Явне — это не просто там какие-то квадратики, какие-то стеночки, это множество слоев, много периодов. Но главная находка первой экспедиции — колоссальных размеров комплекс, явно государственный, не церковный, византийского периода. Множество виноделен, и не только виноделен, там же и тару производили. Десятки гончарных горнов, в которых делали посуду, чтобы разливать это вино. И складские помещения огромные. В общем, чего там только нет.
Эти мегапроекты мне лично напоминают титанические экспедиции на заре ближневосточной археологии. Когда один какой-нибудь Готлиб Шумахер нагонял 500 тысяч феллахов из соседних деревень и разрезал целый тель пополам, как это было сделано в Мегидо. А у нас есть вообще публикации Шумахера? Никогда не видела.
По археологической методологии, если мы копаем под строительство, мы должны весь памятник раскопать до породы, до скалы, чтобы получить представление о всех его слоях. Примерно то же самое мы делаем и на академических раскопках, чтобы понимать весь характер памятника. Никто же за нами докапывать-то не будет. То есть, мы должны пройти все слои и дойти до самого конца. Технически это не всегда получается, потому что какие-то слои сохранились лучше.
Тут есть несколько человек, которые навещали меня этой зимой в Нессане, на наших раскопках византийского памятника. Мы там нашли церковь с мозаичными полами, очень нарядными. Ну не станем же мы, в самом деле, разбивать мозаичные полы, чтобы посмотреть, что под ними. Это просто глупо. В том квадрате, где мозаик нет, мы дойдем до самого конца, до материка. А в других случаях очень сложные этические дилеммы подстерегают нас именно в том, как решить, какой слой оставлять на потом, на музеефикацию, вообще оставлять, а какой слой снимать. Нормальный человек, не археолог, обычно рассуждает так: чем древнее, тем важнее и интереснее. Ну, это, конечно, совсем не так или не совсем так. Кого-то интересует одно, кого-то другое.
И вот тут ваше государство как раз и может сказать: «Меня очень интересует дворец царя Давида. Хочу дворец»! А у вас есть дворец царя Давида? Давайте его. Вы его без меня раскопали? Молодцы. Теперь я его хочу. А, например, аббасидский рынок, который где-то высоко располагается над дворцом царя Давида, что с ним делать? Его вообще не съесть, не выпить и не поцеловать. Как его, куда его? Каким образом его показывать, этот рынок? Зачем нам аббасидский рынок вообще?
Кто в таком случае принимает решение? Это вопрос тоже сложный. Вообще, решение принимает археолог. Бывают разные обстоятельства. И даже самому археологу наедине с самим собой это решение принять довольно сложно. В том числе — по мотивам личного интереса. Протокола на этот счет не существует. Нет протокола. У нас чего не хватишься, ничего нет. У нас почвоведов-то в Израиле, можно сказать, нет. У нас специалистов по моллюскам только двое.
Можно ли копать древние могилы?
Одна из самых драматических этических проблем в израильской археологии — это вопрос человеческих останков. Копать древние могилы или не копать? Я говорила об этом много раз. Те, кто здесь живет, прекрасно это знают, хотя это проблемы не одного только Израиля.
Вот тут замечательные пасквили против Игаля Шило, археолога, который работал в Иерусалиме, в городе Давида, налетел на кладбище, начал его копать. Именно эти раскопки в конце 1970-начале 1980-х годов и послужили стартом вот этой бесконечной изматывающей борьбы между археологами и ультраортодоксами, которые настаивают на том, что человеческие останки раскапывать и трогать нельзя, и что земля закреплена за мертвыми и принадлежит им навсегда. Можно по этому поводу измываться как угодно на тему того, что все у нас по умолчанию евреи, даже если это могила периода неолита или, например, раннего бронзового века. Можно хихикать по поводу того, что сейчас найдены отличные способы договариваться с ультраортодоксальными общинами о том, как копать кладбище. Молчание. Дальше молчание. Я не буду во все это вдаваться, привлеку ваше внимание только к этим замечательным пасквилям, которые, по любому поводу выпускаются ультраортодоксальными общинами, это такой способ быстрой передачи информации. Их клеят на газетные стенды в ультрарелигиозных районах. Тексты их совершенно великолепны, я знаю нескольких археологов, которые собирают все пасквили, которые касаются археологии.
Вот этот конкретный выпущен по поводу раскопок Хаима Школьника, который вам знаком, он висел на дороге, ведущей в Гуш-Эцион. Могилы средней бронзы. Там были серьезные позиционные бои не так давно.
Очень интересно, что другая сторона нашего сложного уголка мира совершенно чудесным образом оказалась свободна от этих предрассудков, благодаря фетве, то есть, религиозному постановлению, в 1930-е годы выпущенному муфтием Иерусалима. Когда Вакф, мусульманская организация, ведающая святыми местами, в Мамиле строила прекрасную гостиницу «Палас». Сейчас она вошла в часть гостиничного комплекса Waldorf Astoria, напротив парка Независимости, там старинное мусульманское кладбище XV-XVI веков. Вот его старая фотография, видно, как много могил сгруппировано вокруг Мамильского пруда, тоже важного археологического памятника. На заднем плане стена Старого города и Яффские ворота. Когда строители в начале 1930-х годов наткнулись на более древние могилы этого кладбища, муфтий постановил, что могилы можно ликвидировать, переносить из-за строительства. Когда часть этого кладбища раскапывалась лет 15 тому назад уже израильской стороной под строительство Музея толерантности, Верховный суд по этому поводу заседал. И израильская сторона продемонстрировала фетву муфтия Иерусалима 1930-х годов. «Позвольте, они же сами разрешили все это выносить, значит, и нам можно». Ну это, конечно, манипулятивная немножко история: вам было можно, а нам что, нельзя?
Эта проблема, конечно, не только израильская и она как-то обостряется. Там уже и алтайской принцессе пора в свою вечную постельку. И, конечно, очень актуален этот вопрос для США и Канады, где все то же самое происходит вокруг останков индейского населения, коренных американцев. Вообще масса этических вопросов связана с археологией, которая в очень многих частях света воспринимается как что-то, привнесенное колониалистами, злыми белыми суровыми мужчинами. И очень много всяких теоретических трудов на эти темы (и на наши темы тоже, кстати) выходят во всем мире, в Северной Америке в том числе.
Археология в зонах конфликтов
Почему международное профессиональное сообщество так противится археологическим работам в зонах конфликтов? Или в тех местах, где конфликт как бы закончился, но территории остаются спорными? Непонятно, куда вывозить находки. Можно подумать, все только сидят и ждут этих находок. Вечная история. Не знаешь, кому всучить эти находки, никто не хочет их брать на хранение. Мы все золото Тутанхамона себе представляем, когда говорим о находках. А речь обычно идет о восьмидесяти тысячах ящиков битой керамической посуды. Но в первую очередь важно, что археолог, работающий в зоне конфликта, может поменять общую картину в угоду той или другой стороне.
Самый простой пример — Нагорный Карабах. Он был советский — там шли раскопки. Он стал армянский — там шли раскопки. Теперь он азербайджанский. Вы что, думаете, там не будет раскопок? Конечно, будут. Что накопали там армянские археологи? Город Тигранакерт, основанный Тиграном Великим во II веке до н.э. Можно считать его армянскими древностями или все-таки он часть эллинистической цивилизации? Смотря кого спросить. Даже если бы его нашли совсем не в Арцахе, а в какой-то другой части Армении, опять же — кого спросить. Конечно, армянский царь. Что будут делать азербайджанские хозяева Карабаха с этим Тигранакертом? Искать там Кавказскую Албанию. И это самый простой пример.
Для того, чтобы избегать не то чтобы даже интерпретации, а непоправимого урона, который может быть нанесен в результате раскопок, международное право и профессиональное сообщество говорит: «Оставьте все это в покое, вообще лучше не трогайте».
Еще один пример — Иудея и Самария, они же Западный берег реки Иордан. Территории, которые Израиль завоевал в Шестидневную войну, с чем не согласилось мировое сообщество. Вы ведь в курсе, что международное сообщество не согласилось? Они даже самим Израилем не аннексированы. Там очень много древностей, потому что древности с границами не считаются, это же понятно. Они не имеют никакого отношения к границам современного мира, которые тоже довольно часто меняются, что поделаешь. Там много древностей, и, если сейчас строится или расширяется дорога, которая ведет в Гуш-Эцион, там должны быть археологи, потому что там множество захоронений периода cредней бронзы, их надо раскопать. И тут у всех свои функции. Армия охраняет территории. Служба строительства дорог строит дорогу. Археологи специальной структуры, действующей на территориях, не Службы древностей Израиля, а другой структуры, которая называется военная администрация, (есть офицер, отвечающий за археологию в военной администрации на территориях), она же в просторечии КАМАТ археология, их археологи должны там копать. Ну а ультраортодоксы, им положено, они туда приезжают автобусами и бросаются в раскопы, чтобы защищать кости наших предков. У всех свои задачи.
Сейчас эти древности, которые Израилю копать нельзя, находятся в постоянной опасности, иногда их надо, как спасательных раскопках, охранять. Но с точки зрения международного сообщества — не только дорога на Гуш-Эцион, но и пол-Иерусалима являются местами, где работа археолога вне закона. Это значит, что почти все здесь присутствующие археологи ходят по тонкому льду. И если мы будем двигаться вперед теми же семимильными шагами, которыми мы двигаемся сейчас во имя царства добра и справедливости, нас всех можно будет арестовать и обвинить. Всех израильских археологов.
Вот, для примера, Эхуд Нецер. Он копал иродианские памятники, памятники Ирода Великого. Где они находятся? На аннексированных территориях. Вне зависимости от того, кто их аннексировал, кто их признал, кто их не признал. Что с этим делать прикажете? Расскажите мне, что надо с этим делать? Куда вывозить находки? Засыпать? Но нельзя просто так вот рандомально взять и законсервировать, засыпать. Нельзя вдруг бросить копать памятник. Это очень плохо для памятника. И почему надо, собственно, бросать его копать? Чем памятник-то провинился? Чем провинился памятник, что границы сдвинулись? С какой стати надо бросать его копать? Почему?
Приглашать сирийских археологов копать Баниас? Вы знаете, я даже могу себе представить, что израильское, ну, не государство, а археологи приглашают археологов из Сирии. Мы с этими людьми встречаемся на конференциях — с сирийскими, ливанскими, иорданскими колегами. Они очень свойские люди. Ливанцы особенно симпатичные, конечно. Но я не могу себе представить, чтобы сирийский археолог мог себе позволить поехать на оккупированные Израилем территории. Это невозможно себе представить. Это невозможная ситуация. То есть, в каком-то утопическом царстве, да, можно пригласить. Ну зачем подставлять людей?
В Иродионе до 1967-го года копали францисканцы. Они сидят в Иерусалиме, но они над схваткой, их никто ни в чем не обвиняет. А потом стал копать Эхуд Нецер. Он приглашал францисканцев, они с большим интересом смотрели на то, что там копали. Кого он должен был пригласить? Иорданских археологов? Зачем? Это его памятник, он его копает. Насколько это все у нас болит, вы себе даже не представляете.
Вы слышали несколько дней назад прекрасные новости? «Ортодоксия, Танатос». В Айя-Софии два грека, точнее, грек и гречанка, пронесли в рукаве греческое знамя, на котором написано «Православие или смерть», и развернули его! Их арестовали, но не сразу. Арестовали, но не убили. Айя-София в 2020-м году вернулась к статусу мечети, как вы, вероятно, знаете. Видите вот эти белые тряпочки? Ими завешаны византийские мозаики. Сколько лет прошло с тех пор, как Айя-София стала мусульманской? Это было в 1453 году. Греки не смирились! И не только греки. Поговорите с любым нормальным греком — он мечтает о том, что там будет еще при его жизни служить литургию. И вот приходят какие-то молодые люди, 30–40 лет. В рукаве проносят знамя, разворачивают это знамя и две минуты им размахивают.
Случай Бутягина
Меня не надо пугать. Я испугалась сразу. Мы все можем быть арестованы в любой момент по запросу любой культурной организации, хотя бы палестинского представительства в ЮНЕСКО. Точно так же, как можно арестовать любую археологическую израильскую выставку. Почему Израиль никаких выставок никуда, кроме Соединенных Штатов, не посылает? Потому что обязательно найдется какой-нибудь предмет, который происходит не с этой стороны Иерусалима, а с той. И выставка может быть арестована, как были арестованы крымские выставки или выставки скифского золота. Почему феерическую выставку Ирода, по раскопкам Иродиона, которую сделал Музей Израиля, никуда не возили? Она была бы арестована немедленно.
Вы должны понимать, что мы имеем дело абсолютно с той же самой ситуацией, в которую попал наш коллега Александр Бутягин. Ваше отношение к Крыму совершенно здесь нерелевантно, потому что границы, я повторяю, это дело преходящее. Сегодня тут, завтра там. А город Мирмекий, который он копал, был там раньше. Точно так же, как Иродион был раньше, Айя-София была раньше. Все эти памятники были раньше. И они не должны отвечать за то, как меняются государственные границы. Это мое глубокое этическое убеждение.
Разве вам не кажется такой подход к вопросу гораздо более разумным? Памятники там были раньше. Археолог должен быть на стороне древностей. Точка. Все остальное — преходяще. Я не могу себе представить такую международную организацию, которая будет защищать древности каким-то образом, кроме как в каких-то конвенциях. Смотрите, у нас ООН даже не работает. Мне напоминают, что я сама отказала сирийскому археологу. Но я знаю, что сирийского археолога за это подвергнут, в лучшем случае, остракизму, а в худшем — совсем другому. Поэтому я буду с ним с удовольствием разговаривать, сидя с ним на конференции в Берлине и показывать ему, что я накопала в Баниасе. А поехать — нет. Есть люди, которые иранским миром занимаются. Вы их не спрашиваете, почему они не едут в Иран?
Музей доброго самаритянина
Решает ли проблему перемещенных памятников Музей «Доброго самаритянина»? В определенном смысле — да, потому что сам он находится тоже на территориях, и туда свезены вещи, которые находятся на территориях. То есть, вроде бы нельзя обвинить вот эту военную археологическую администрацию в том, что они увезли куда-то находки. Это как бы временное явление, там есть мозаики из Газы, которые по статусу должны находиться совсем в другом месте. К счастью, они там не находились, так хоть какие-то мозаики у нас остались после тотального уничтожения археологических памятников Газы. Впрочем, где этот международный корпус археологов, который бы приехал и проверил? Их нельзя вывезти, их никому нельзя показать. Только тот, кто сам приедет в Музей «Доброго самаритянина», может на них посмотреть.
Проблемы израильских археологов
Дела израильских археологов сегодня на конференциях обстоят хуже, чем пять лет тому назад. А с публикациями — гораздо хуже. Последняя статья про раскопки Гивати в Иерусалиме, которую мы отправили в один американский журнал, пролежала там бездвижно 9 месяцев. А потом нам прислали письмо, где написали: «Мы готовы рассматривать вашу статью (видимо, они долго совещались), если вы поставите во вступление декларацию о том, что вы осуждаете аннексию Восточного Иерусалима, знаете, что раскопки в восточной части Иерусалима противоречат Гаагской конвенции. И обязуетесь сдать находки при перемене обстоятельств той стороне, которая законно…» ну и так далее. В общем, какой-то полный бред. Это американский журнал. И это при том, что американская администрация Трампа признала Иерусалим!
Самое большое удовольствие археолога
Ты представил себе, реконструировал что-то вот так, и месяцами ты думаешь, что оно вот так, а потом — хоп! — еще немножко чего-то накопалось, и вся вот эта вот конструкция как карточный домик обрушивается. Я должна вам сказать, что это самое большое удовольствие, ментальное, когда ты видишь, как вся теория рухнула, и теперь надо искать другое объяснение.
Я вам приведу очень простой и маленький пример. Работая над своей докторской диссертацией, я обнаружила, что одна очень интересная и уникальная вещь, каменная миска с надписью на греческом и на древнеармянском языке, обнаруженная в Иерусалиме, — подделка. Я не буду долго рассказывать, как и почему. Подделка старинная, конца XIX века. Она попала в научный оборот, ее опубликовало, один на греческом, другой на армянском, два бесконечно уважаемых мною ученых. Армянским надписям был посвящен целый семинар, целый семестр профессор и студенты разбирали эти магические армянские надписи. Когда я написала им обоим, а я еще была студенткой, о результатах своих находок, это был мне урок на всю оставшуюся жизнь. Как юному дарованию, уже не очень юному на тот момент. Их восторженная реакция! Их обоих, совершенно друг с другом никак не связанных людей. Вот настоящие ученые. Потрясающая находка! Смешно, остроумно, гениально. Гениально! Ох, как это круто! А мы тут голову ломаем!
Как не стать христианским, библейским археологом?
Как не стать христианским, библейским археологом, то есть, человеком, который видит в Библии неоспариваемый источник, и все, что он находит, подгоняет под него? Вообще-то этот этап археология Ближнего Востока давным-давно прошла, мне кажется, такой опасности сейчас, в общем-то, и нет. Но любой археолог — он живой человек, и у него свои религиозные взгляды и политические взгляды. Он — продукт какой-то конкретной научной школы, это всегда актуальный вопрос. Обычно есть две школы, которые бьются между собой по какому-нибудь поводу, не важно по какому, будь то норманская теория, царство царя Давида, это может быть все, что угодно. Вообще, не быть в плену концепции — это для любого ученого, будь он археолог или не археолог, очень важное дело. Но это тоже такие, знаете, пожелания к себе. Не будем же мы в плену концепции! А на самом деле?
Археология и современные технологии
Могут ли какие-то современные технологии облегчить работу археолога, в частности, написание отчетов? Как будто бы сейчас можно взять камеру, снимать все раскопки, потом сделать из этого кино, иногда ведь писать ручками намного дольше, чем использовать другие методы, которых сейчас много. Но рисовать и писать ручками — это совершенно не может быть заменено. Все это летающее, снимающее и так далее — мы всем этим пользуемся, конечно. Но оно не может разделить вам археологические слои, потому что, пока вы сами этого не поймете, вы не сможете дать ему информацию, как это сделать. Такие попытки предпринимались, но выходит полная ерунда, конечно.
Бывает, что человек голосом рассказывает во время раскопок, что происходит, например. У нас тоже сейчас на раскопках есть такой человек по имени Никита, который все время ходит и голосом что-то там записывает и рассказывает. Иногда снимает, и тоже с голосом. Это форма ведения археологического дневника. Это очень может помочь потом писать финальный отчет. Но от этого полевого дневника до финального отчета проходит целый какой-то бесконечный сериал, и нужна огромная подготовка для того, чтобы финальный отчет вышел.
